Я видела себя завоевательницей других миров. Справедливой правительницей, сильной, храброй воительницей, спасающей родину от страшной угрозы. Всё это постоянно фигурировало в моих снах, рассказах, однако взрослые старательно закрывали глаза, пропуская мимо ушей абсолютно все без исключения восторженные речь, пестрящие многочисленными подробностями.
– Алина, ну пойми, не нужно смотреть столько фильмов на ночь. Ты становишься слишком активной, вот такие сны и снятся.
Но я не хотела жить иначе.
Меня всё вполне устраивало и было совершенно не понятно, отчего моей маме хотелось изменить самое сердце столь любимых интересов.
– Неужели ты не можешь усмирить собственную дочь? – мои многочисленные родственницы всегда считали своим долгом указать на это.
Мама что-то говорила, пыталась оправдать меня, себя. С каждым разом делать это становилось всё сложнее. Уже не списать на возраст, любовь к беготне, бьющую ключом энергию.
– Не можешь?
Она не могла.
Я была неусмиримой.
Мои любимые конфеты стоили совсем дёшево и мама частенько давала несколько звенящих монет, чтобы я смогла купить что-нибудь вкусное в неподалёку стоящем ларьке. Там работали две женщины, заменяя друг друга и приходилось выгадывать именно нужную смену, дабы не попасть на многочисленные расспросы.
Одна из них двоих, с постоянной завивкой на голове, что делало её похожей на барашка, постоянно выясняла, не вредно ли есть столько сладкого, следят ли за этим взрослые, почему бегаю одна, а не беру с собой сопровождающих.
– Ты же ещё такая маленькая, – говорила она, а я злилась.
Ну неужели ей правда так нужно было знать все подробности?
– Мама рядом, ждёт меня.
Приходилось спешно запихивать конфеты в карман, одну засовывать в рот и со всех ног убегать. Впрочем, завернув за угол тут же останавливалась, восстанавливала дыхание и шла уже спокойно. Всегда надеялась, что эта женщина не выйдет из своего ларька и не проследит мой путь до дома.
Отчего-то именно это пугало больше всего.
Другая же была великолепной. Она только коротко уточняла, что мне нужно, тщательно взвешивала, вручала мне очередной пустой конверт с красивой маркой, пакет со сладостями, забирала деньги и прощалась.
Однажды меня безумно увлекли цветные марки, настолько, что я стала забирать все конверты родителей, чтобы вырезать оттуда. Вот так незаметно и началась эта долгая любовь.
Мама между делом рассказала своей знакомой на прогулке, та другой, так и пошло. Наш двор был достаточно маленьким, все друг друга знали, именно из-за этого любая сплетня в мгновение ока разлеталась по всем квартирам, умудряясь охватить едва ли не весь город.
Зато для меня это послужило прекрасной возможностью получать конверты с красивыми марками от всех, кто так или иначе помнил о таком невинном увлечении. Многочисленные родственницы даже хвалили маму, хитро улыбаясь. Мол, какая у тебя дочка молодец, наконец за ум взялась, перестала бегать с мальчишками.
Они просто ничего толком не знали.
В начальной школе я влюбилась. Совершенно адекватная девочка с огромными бантами на голове и вечно распахнутыми глазами, вдруг превратилась в маленького сыщика, имеющего видимо врождённые умения отыскивать всю необходимую информацию. Объект моего желания являлся лопоухим и довольно низким мальчиком. Постоянно шмыгающим носом, но отчего-то кажущимся самым красивым на этом свете.
Мы не начали встречаться, не начали держаться за руки и говорить всем, что скоро поженимся. Его просто увезли в другой город родители и на этом пылкая любовь мигом прекратилась. Летние каникулы внесли окончательное равновесие в мой пока что неокрепший разум и всё снова встало на круги своя.
– Ну, ничего, – говорила мама, – будет у тебя ещё сотня кавалеров.
Сотня не сложилась, может и к лучшему.
А дальше была школа, были одноклассники и год за годом я всё больше менялась, прекращая представлять из себя милую маленькую девочку.
Мама тогда ещё имела силы постоянно возмущаться, куда катится её дочь. Оценки оставались хорошими, поведение отличным, вот только эта внешность могла довести любого до ручки, особенно близкого родственника.
– Думаешь, если будешь так одеваться, одноклассники проникнутся к тебе уважением? – спрашивала она раз за разом, словно один прошедший день мог что-то изменить.
– Они в любом случае будут меня унижать.
– Будут, пока ты не начнёшь нормально одеваться.
Вот и вся помощь.
Папа просто махнул рукой сказав, что я имею полное права самовыражаться и уехал на работу. Работа, дом, семья, работа, какой-то замкнутый круг получается.
В школе всё оставалось как прежде.
Ещё позавчера днём, часа в четыре, я хотела просто отдохнуть, посмотреть фильм, расслабиться. В конце концов это был мой заслуженный выходной, в который следовало выключить телефон, задёрнуть плотные, почти не пропускающие свет шторы, потушить свет, включить какую-нибудь слезливую мелодраму на сорок серий и, укутав ноги в плед, забыть обо всём, разглядывая лица актёров, тщетно пытающихся отыграть необходимые эмоции.
– О, Костя, прошу, прости! – взывала блондинка, заламывая руки.
