Он пошел за ней по лестнице, через квартиру, на балкон, где он успокоил ее, стараясь не привлекать внимания больше, чем привлек бы жених с лицом, забрызганным собачьей кровью, шепчущий что‑то невесте на виду у всех.
— Что случилось?
— Ничего. Это пройдет. — Юн–джу улыбнулась. Если Народная Демократическая Республика и учит чему‑нибудь, так это что бы ни случилось, всегда принародно делать радостно–оптимистическое лицо.
— Ты расстроилась из‑за собаки?
— Я никогда ничего такого не видела.
— Ты слишком неискушенная для крестьянки. Это твоя проблема. — Мысль понравилась Янг–шику, и перед тем, как вернуться к делу, он сжал ее руку. На ней осталась кровь.
Паника медленно отступила, и она успокоила себя, думая про Янг–шика.
Он хороший человек, хороший, хороший. Что еще надо, кроме порядочности и грубой красоты, особенно, если представить, что могло бы ождать тебя здесь. И его умственные способности удивительны для необразованного человека. Я могу быть с ним очень счастлива. Может быть, я уже счастлива. Может, все это и есть счастье. Не быть голодной. Не быть избитой. Не врать.
В этот день они оба слишком много выпили, и еле добрались до дому на его мопеде, виляя вокруг углов, хохоча, нажимая на гудок, когда проезжали мимо поломанной машины у дороги. Но ночью в этот раз бессонница одолела Янг–шика. Он проснулся от того, что надвигалась гроза, и он не мог поверить, что вел себя, как идиот — ехал пьяный и гудел на весь город. Юн–жду застонала во сне. Он нежно взял ее руку. Он не слепой, он видел эту грусть, которую она носила как тяжелый плащ, и ему пришло в голову, что вместе с невестой он купил бездонный резервуар боли. Дождь застучал в окна и мелькнула молния, осветив ее лицо голубым рельефом. Через несколько мгновений (два, три, четыре) окна тряхнуло громом. Янг–шик отчаянно боялся потерять ее.
В конце концов она перевернулась и вздохнула. Она плакала.
Он спросил: «Что случилось, Джу?»
— Ничего.
— Свадьба разочаровала тебя?
— Нет, она была замечательной.
— Милая, прости, что собака так расстроила тебя.
— Собака тут ни при чем. Просто она мне напомнила кое‑что.
— Что?
Долгое время Юн–джу не отвечала. Когда он решил, что она заснула, ее голос донесся из наэлектризованной темноты: «Один мальчик каким‑то образом украл пирожное у Канга, местного партийного вождя, который разбогател, продавая рис, пожертвованный империалистическими агрессорами — он продавал кило по сто пятьдесят воней, то есть двухмесячный заработок. Я не знаю, как это случилось, пацан или залез к нему в квартиру или украл его из машины, не знаю, но он побежал по улице, увидел, что это тупик, через дверь пронесся по госмагазину — в Корее есть такие, полки пустые, ничего нет, кроме свечек, спичек, может, бутылки растительного масла, водка «Победная». Это было так страшно — маленькая худющая фигурка, забился между скамейкой и батареей и пожирал глазурь, как дикий зверь. Тут появился пыхтящий Канг. «Ну‑ка выплюнь, маленький предатель,» сказал он. Мальчик проглотил. Канг схватил скамейку и начал бить его, и бил и бил, проломил ему череп. Оставил тело в лиловой луже, чтобы директор магазина убрал его. Это было не тяжело сделать. Был самый разгар голода.»
— Ты все это видела?
Он почувствовал движение — кивок ее головы.
— Там перестаешь чувствовать, — сказала Юн–джу. — Я не думала об этом очень долго. Столько всего случилось. Все голодные.
Он до сих пор избегал спрашивать ее про то, как она попала в Китай, боясь, что раскроются детали, которые ему не хотелось бы услышать. Но тут он спросил: «Наверное, было трудно сбежать из твоей страны?»
— У моего отца были связи; это он продал меня.
Янг–шик сел, обняв колени.
— Я согласилась, — сказала она. — Другого способа не было. Я могла бы там умереть, и семья была в отчаянии. Я говорила тебе, что у моего отца был рак.
Он кивнул подбородком на коленях.
