Самый близкий и родной человек после сестры и покойных родителей… Он был для него всем: и отцом, и партнером, и старшим товарищем. Между ними давно пробежала черная кошка, но разве это повод для предательства? Они же братья — родная кровь.
В голове яркими вспышками мелькали картинки из детства: вот Олег учит его кататься на двухколесном велосипеде отца, а после падения мажет младшему содранные коленки зеленкой.
Калейдоскопом полетели воспоминания из юношества: Олег дает ему в глаз за первую сигарету и бутылку пива, потом они вместе защищают сестру, пугая весь двор, а затем и район. Тогда к ней, первой красавице, парни боялись подходить за километр. Все знали, что у Оли Морозовой два бешеных старших братца, и не рисковали с ними связываться. Только вот вышла она за того, кто вообще никого не боялся.
Мороз встряхнул головой и выбросил окурок, уже несколько минут тлеющий в руках. Рука сама потянулась к телефону и набрала знакомый номер. Олег отозвался сразу:
— Ромка, ты по делу? Говори скорее. Занят.
— Зачем, Олеж? — Роману хотелось многое сказать брату, но в гудящей голове почему-то пульсировал только один вопрос.
По воцарившейся тишине сначала показалось, что ответа не последует, но после непродолжительной паузы Олег все же заговорил:
— Затем, что ты из-за этой сопли расклеился совсем, да и Колесников сядет скоро. А мы за ним, если не пошевелимся, — голос брата был по-деловому сухим. Он не в первый раз ходил по острию и привык решать такие дела быстро.
— Я её люблю.
— В курсе я, Ромка. Но ты пойми, не до баб нам сейчас. Задницы свои спасать надо.
— Пока ты дурь распределял, я и так твою задницу спасал, если бы ты не полез сейчас, то никто бы тебя не тронул. Что ж ты наделал, брат? — заорал Роман и осекся, понимая, что на эмоциях сказал больше, чем нужно.
— О чем ты?
— О том, что схема три года в разработке… Вас и без Горина пасли. А я под прикрытием работал…
— Ты сучил что ли? Брата родного сучил? — захлебнулся в ярости Олег.
Из динамика раздались отборные маты и звон битой посуды, которая, видимо, попала под горячую руку взбешенного Мороза.
— Тогда поделом твоей сучке, Иуда! Я её сам лично застрелю! — заорал Мороз старший и бросил трубку.
Роман оцепенело посмотрел на экран телефона и инстинктивно сжал кулаки. Родной брат, самый близкий человек теперь считает его предателем.
Только вот предательства не было. Впрочем, как и вариантов.
В памяти невольно всплыл разговор с Соколовым, в котором товарищ четко объяснил, что ждет его брата. Разработка велась давно и за информацию и возвращение в органы Олега обещали не трогать.
Пусть думает, что хочет… Пусть ненавидит и крысой считает. Главное, чтобы на свободе.
Маша.
Он ведь совсем забыл, что его девочка стала разменной монетой в разборках с загнанным в угол Колесниковым. При мысли о том, что она сейчас в лапах у этого обезумевшего от ярости бандита, внутри все скручивалось в болезненный узел. Нужно было её найти.
Мороз еще немного подумал и повернулся к зданию, откуда как раз выходил Горин, который раздраженно отчитывал кого-то по телефону.
По потрепанному виду губернатора было понятно, что тот не спал всю ночь. А красные глаза с пролегшими под ними тенями вообще придавали Горину безумный вид.
— Везде он успел первым и Машу окрутить, и даже о её похищении узнал раньше, — ревниво подумал Роман и, выйдя из машины, направился прямиком навстречу губернатору.
Тот сразу заметил соперника и ощетинился:
— Ты еще тут двойной агент? Не тужься, братца уже не спасти. Если с её головы хоть волос упадет, я его лично застрелю.
В глазах губернатора была явная угроза и неприкрытая ненависть. Как его девочка могла любить такое мудло?
Хотелось разбить рожу этому уроду, потому что во всей этой истории виноват, прежде всего, он. Но времени было совсем мало, и Роман это прекрасно понимал.
— Успокойся. У меня есть мысли по поводу того, куда спрятали Машу. Поедешь? Только это без спецслужб и твоих мордоворотов. Колесников шутить не будет.
— Поехали, — коротко бросил Горин, видимо, придя к выводу, что сейчас не время для выяснения отношений.
19
Открыв глаза, Маша поморщилась от яркого солнечного света. Кажется, она проспала до обеда. Комната, в которой её держали, была совсем не похожа на камеру. Она скорее походила на больничную палату: железная кровать, тумбочка и стены, выкрашенные в яркий персиковый цвет. В углу располагался старенький унитаз и маленькая раковина.
Колесникова она видела всего один раз: в самом начале, когда он остановил ее возле дома и прыснул в лицо каким-то газом. Видимо от него она так долго спала, за что сейчас и расплачивалась жуткой головной болью.
Во рту было очень сухо и горько, поэтому, поднявшись, девушка поспешила к раковине. Открыв кран, припала губами к прохладной струе воды, пахнувшей хлоркой и не обращая внимания на вкус, стала жадно пить.
Это было невероятно странно, но страха Маша не испытывала. Как она уже догадалась, пока прямой опасности не было, но всё могло в любой момент повернуться в худшую сторону.
