— Идите к чёрту, — прошипела Маша и вырвала свою руку из крепкой материнской хватки, направившись к выходу.
— Ты дура! Предашь такого хорошего парня, ради ублюдка, который теперь еще и почти в могиле? Пожалей себя! — заорала мать, заламывая руки.
— Себя пожалей! Я его люблю. И дело не в том, что Роман лучше. Я и без вас в курсе этого. Но люблю я мудака Горина. И если он почти покойник, то я тоже.
Она раскрыла дверь и медленно побрела по коридору, прислушиваясь только к биению своего сердца, которое отчаянно рвалось из груди. Теперь сомнений совсем не было. Внутри был только Горин.
Мать кинулась было за дочерью, но Тамара, до этого молча наблюдавшая, остановила её:
— Поздно, Галя. Не лезь теперь.
— И что делать? — заревела Галина Ивановна.
— Молиться, чтобы этот мудачина выжил.
Дни превратились для Маши в сплошную кашу. Вот уже пятый день Горин был в коме, а она видела его всего два раза. В первый на неё буквально кинулась бывшая жена губернатора, а во второй грубо отчитала его взрослая дочь.
Было больно слушать хлесткие слова от практически ровестницы и ловить любопытные оценивающие взгляды охраны. Но Маша никак не могла заставить себя уйти. Несмотря на то, что некогда властный и успешный губернатор сейчас выглядел изможденным мужчиной, обмотанным трубками, он всё еще был её Гориным. И сердце, вопреки боли и обидам, как безумное рвалось к нему.
Во избежание конфликтов жены и дочки губернатора с Машей, Сафронов принял решение строго разграничивать их пребывание у больного. Юрий Иванович даже оплатил палату для Казанцевой в соседнем крыле, главное, чтобы она успевала вовремя уйти и избежать столкновения с законной пусть и бывшей семьей.
На пятый день этого избежать не удалось.
Майя, приехавшая навестить отца, застала в его палате Машу и подняла крик:
— Да, кто же тебя, потаскуха сюда пускает? Охрана! Выведите её! Не палата губернатора, а проходной двор какой-то, — пищала девушка, гневно сверкая голубыми глазами, такими же как у её отца.
Маша не хотела ссориться и что-либо отвечать, поэтому молча встала и направилась к двери. Однако у самого выхода не выдержала:
— Я люблю его. И ты не маленькая девочка, чтобы ревновать собственного отца к женщине.
Майя снова начала кричать, но вдруг обе девушки замерли и испуганно обернулись: датчики над кроватью больного будто сошли с ума. Практически каждый начал противно пищать, а пульс Горина резко участился.
Палату сразу заполнил медперсонал, а уже через пять минут Сафронов орал на рыдающих любовницу и дочь губернатора так, что весь этаж, выделенный под персонал и охрану Горина, содрогался от эха.
— Не кричи, дядя Юра, с этой проституткой, разбивающей семьи, разбирайся, — поморщилась Майя, с ненавистью глядя на Казанцеву.
— Если такое еще раз повторится, то я не только кричать буду, я вам еще обеим и ремня дам и взашей выкину отсюда! — распалялся Сафронов, — а насчет развода ты сама все знаешь, не прикидывайся, что маме поверила. У них еще год назад документы готовились!
Сафронов был по-настоящему зол. Пока он не спал сутками и разрывался между репортерами, следствием и основной работой, эти соплячки устроили в палате еле живого Горина настоящий скандал. Еще и бывшая жена губернатора подкинула дров в костер, заявив журналистам, что развод был фиктивным.
Вышедший из палаты врач заставил всю троицу замереть:
— Никаких ссор и криков возле больного.
— Что это было, доктор? — всхлипнула Майя.
— Тут несколько вариантов: либо это реакция на внешний раздражитель и скоро больной выйдет из комы. Либо… В любом случае, мы изучим показания приборов и со всем разберемся.
— Майя, иди к отцу, и больше не истери. А ты выйди хоть воздухом подыши, Маша. К тебе там подружка пришла. Охрана докладывает, что она уже два часа внизу ждёт, — скомандовал Сафронов, смерив девушек строим взглядом. Несмотря на искры ненависти друг к другу, обе подчинились и разошлись.
Впервые за неделю Казанцева покидала здание больницы и чувствовала себя вне палаты Горина по-настоящему плохо. Казалось, что чем дальше она уходит, тем хуже будет губернатору. Но внизу уже два часа ждала Кулецкая, которая и так оборвала Маше телефон со слезливыми просьбами встретиться.
Минуя проходную и турникет, Казанцева наконец попала на улицу и с жадно вдохнула свежий осенний воздух.
Всего неделю она не выходила на улицу, а казалось, что целый месяц. Парк у больницы уже окрасился в оранжево-желтый и играл всеми красками осени. На одной из скамеек Маша приметила светловолосую голову Кулецкой и направилась к ней. Несмотря на больничные тапочки и спортивный костюм, она не чувствовала неловкости, ведь тут и там сновали пациенты в казенных больничных сорочках.
— Привет, — прошелестела поднявшаяся Татьяна, и вдруг заревела, порывисто обняв Машу.
— Прости меня, подруга… Я ведь злилась, думала, как легко тебе всё достается. Любовь его тоже… А теперь вижу, какой дурой была…
Маша отодвинулась и непонимающе посмотрела на заламывающую руки Кулецкую:
— О чем ты? Чья любовь? — но на последнем вопросе она вдруг осеклась, потому что вдруг все поняла.
