Нет. Нет… Не так! Что тогда увидит зритель? Ничего не увидит… Главное, не увидит, как умирает измученная, раненная при бегстве прекрасная рабыня… Спрашивается, для чего после гибели отца Аида возвращалась в Мемфис и, узнав об участи возлюбленного, проникала в это подземелье? Зачем, если зрители ничего не увидят?! Ведь это искусство! Здесь все делается ради зрителей. Любовь, измены. И смерть!
Отец когда-то в полосу финансовых удач затеял железную ограду вокруг сада. Начал с железных решетчатых ворот. Их привезли первыми, поставили временно возле сарая. Ими же все и закончилось. Затея с оградой заглохла из-за недостатка финансирования. Дела у отца пошатнулись… Но он был упорен и упрямо не хотел расставаться с этими воротами, даже когда стало совсем ясно, что такая ограда служит напоминанием о давнем периоде процветания. В дождь ржавчина рыжими потеками стекала на землю, в сильную жару превращалась в рыжую пыль. Он любил, проходя мимо, дунуть и поднять рыжеватое золотистое облачко…
Хорошо, что, готовясь к приему гостьи, он перетащил одну такую створку в гараж. Подземелье для узников сверху закрывают решеткой. Это естественно. А главное, и зрителю тогда все видно.
В углу, освещая все неровным, мечущимся светом, будет пылать факел — настоящий, чтобы запах копоти и жара добавляли достоверности… Это так стильно, когда по зрительским нервам — вдобавок к условности — еще вдруг что-то настоящее… Запах, грохот, например, мотоцикла, как в модернистской постановке «Иоланты»… Там Роберт, герцог Бургундский, въезжает на мотоцикле на сцену. Да-да, на настоящем мотоцикле! Все-таки это, согласимся, очень смелый ход.
И до последнего зрительского ряда распространяется запах настоящего бензина…
Хотя, если быть честным, все эти авангардистские выверты ему лично не по нраву, они не рассчитаны на настоящего зрителя… У настоящего, так же, как у него, развито прекрасное воображение — его не надо подстегивать запахом настоящего бензина. Он и без факела может увидеть все как наяву. Очевидно, это врожденное.
