– Запомните, ваша фамилия Сябро, вы из станицы Щетово, вашего папу зовут Захар. Раечка, запомни-и-и-и-и-и-и-и! – это уже был крик. Крик беспомощности и обречённости.
Рядом с нами стояла наша соседка, она держала своих троих детей и кричала:
– Не отдам, убивайте, не отда-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-м!
Стоявший рядом с ней немец достал пистолет и выстрелил… Он выстрелил не в соседку, а в её старшего сына, а потом – в дочь, а потом – в неё… Самому младшему ещё не было и года, он упал с рук матери и пополз. Немец взял его за ногу и понёс к отдельно стоящим детям, и кинул его им в ноги. Потом наставил пистолет на следующую мать, держащую своих детей, и она разжала руки....
Наша мама подтолкнула нас в сторону детей и сказала:
– Идите! Раечка, ты старшая, присмотри за младшенькими!
Мне хотелось кричать и плакать, но перед глазами так и стояла соседка с пулей между глаз. Я взяла Коленьку на руки, Любочка схватила меня за юбку, и мы пошли в шеренгу к детям.
Нас повели вперёд, а за нами слышался вой наших матерей. У них уже не хватало сил кричать, они могли только издавать какие-то звуки. Маленькие дети кричали в полный голос, их нельзя было успокоить, они не понимали происходящего. Они не знали, что такое смерть, не знали, что такое война, они не испытывали страха перед немцами, им нужна была мама.
Мы дошли до белого кирпичного здания, возле него стояли люди, с которыми мы приехали на поезде. Началась сортировка детей. Перед зданием стояла вагонетка, в такой у нас в селе по рельсам возили уголь. Маленьких детей бросали в эту вагонетку, а детей постарше заталкивали в открытую дверь здания.
Когда очередь дошла до меня, мужчина в телогрейке попытался забрать у меня Коленьку, но мои руки словно окоченели, он не мог разжать мои пальцы. Он посмотрел мне в глаза и сказал:
– Девочка, я сейчас отрежу тебе руку.
Я разжала пальцы… Крик брата навсегда остался в моём сердце, моя сестра Любочка кричала ему вслед, я пыталась закрыть ей рот рукой, боясь потерять и её. Коленьку кинули в вагонетку и покатили её дальше. Я посмотрела на него в последний раз…
Нас завели в здание. Все дети уже стояли без одежды, с нас её тоже сняли. Мы не сопротивлялись, уже не было сил. Нас отвели в длинную комнату, там полили каждого из ведра какой-то вонючей жидкостью. Наши волосы сбрили и сказали одеваться. Затем отвели в барак. Мы не ели два дня, желудки крутило, хотелось пить, уже никто не плакал, так как сил не осталось.
Я отключилась, но это был не сон, а какое-то полусознательное состояние. Когда я очнулась, я долго не могла понять, где я. Так прошло несколько дней или недель, я не могла понять, когда день сменялся ночью, так как в бараке не было окон – там была всегда ночь. Нас редко кормили, но я даже не понимала, что ем. Любочка клала мне в рот кусочки, а я просто жевала. Она держала меня за руку и повторяла:
– Я Любочка Сябро, а ты Рая.
Моё сознание постепенно возвращалось, я начала чаще вставать и сама подходить за едой. Её раздавал немец в белом фартуке. Он был молчаливым, но взгляд его был таким суровым, что все дети его боялись. Процесс раздачи еды проходил в полной тишине.
Я заметила, что когда мы с Любочкой подходили к столу, то немец начинал улыбаться, и мне даже казалось, что наши куски хлеба были немного больше остальных, а каша в котелке – погуще. Однажды, когда мы подошли к столу, он повернулся к солдату, который его сопровождал, показал на меня и Любочку и что-то сказал на своём языке. Солдат посмотрел на нас, покачал головой и сказал:
– Эй, вы двое, пойдёте с ним на кухню!
В моей голове, проносились разные мысли, пока мы шли за поваром. Самая безобидная – что из нас сварят суп. Пришли на кухню, она была огромная и чистая. Солдат бросил фляги в угол, посмотрел на нас:
– Будете тут помогать, – сказал и ушёл.
Повар подошёл к Любочке, погладил её по голове, достал котелок, налил ей горячий суп, дал ложку и вышел в другую комнату. Мы ели одной ложкой, слёзы катились по моему лицу, страх куда-то ушёл, и я сказала Любочке:
– Веди себя хорошо, чтобы нас отсюда не прогнали.
Я не понимала, почему немецкий повар выбрал именно нас, почему вместо грубости, он отнёсся к нам по-человечески. Повар вернулся, посмотрел на Любочку, показал себе на грудь:
– Ганс, – сказал он, а потом показал на неё пальцем.
– Любочка! Её зовут Любочка, а я Рая! – крикнула я вместо неё.
Немец повторил наши имена и показал пальцем на мешок картошки, который стоял в углу. Картошку я чистить умела.
Мы сидели в углу. Я чистила картошку, а Любочка её мыла и перекладывала в ведро. Мои руки уже устали, но я не подавала виду, мне хотелось подольше задержаться на этой тёплой и светлой кухне. Картошка закончилась. Я положила несколько картофелин в валенки, Любочка сделала то же самое.
Мы подошли к Гансу, робко потрогали его за рукав и показали пустой мешок. Ганс погладил Любочку по голове, наклонился и сунул ей за пазуху какой-то свёрток. Пришёл солдат и увёл нас обратно в барак. Наше место уже было занято. Дети решили, что мы уже не вернёмся. Детей часто уводили, и они не возвращались.
