Любой ценой полностью

— Так-то лучше, — сказал Тейсман. — Теперь слушай. В общем и целом я согласен с тем, что ты только что заявил. Но, как я уже говорил, решение принимали не я и не Элоиза. И, несмотря на то, что ты чувствуешь, есть очень веские причины, по которым тебе следует принять медаль. Не последняя из них — вопрос восприятия публики. Знаю, что тебе не нравится слышать это, но рейды Харрингтон вызвали немало гнева. И не весь этот гнев направлен был на манти, поскольку общим мнением похоже было, что мы должны были каким-то образом остановить её. А ещё её деятельность начинала возбуждать страх. И вот теперь ты не просто остановил один из рейдов, но и разгромил её. Теперь все затаённые разочарование и гнев — и страх — преломившись в том, что ты сотворил превратились в удовлетворение. Честно говоря, я уверен, что это основная причина, по которой Конгресс в своей безграничной мудрости решил наградить тебя Крестом.

— Меня не волнуют их причины. Я его не приму. Точка. Конец.

— Хавьер… — начал было Тейсман, но остановился и покачал головой. — Чёрт подери, ты даже больше похож на «Саламандру», чем мне казалось!

— В каком смысле? — подозрительно спросил Жискар.

— Упорно ходят слухи, что она отказалась от медали парламента «За Доблесть» в первый раз, когда её ей пытались вручить.

— Неужели? — Жискар внезапно хихикнул. — Молодец! А ты можешь сказать Конгрессу, что в другой раз, если они решат вручить мне Крест, я его может быть и приму. Но не в этот раз. Пусть найдут что-то ещё, что-то, что не девальвирует Крест. Эта награда слишком важна для Флота, который мы пытаемся создать, чтобы превратится в политическую.

Тейсман просто сидел несколько секунд, уставившись на адмирала. Затем вернул серебряный крест в коробку, закрыл её и вздохнул.

— Может быть ты и прав. На самом деле я готов с тобой согласится. Но главное то, что ты искренне намерен упереться.

— Можешь рассчитывать на это.

— Я так и понял. — Тейсман не очень радостно улыбнулся. — Ты ставишь нас с Элоизой в очень неловкое положение перед Конгрессом.

— Я искренне сожалею об этом. Но я не передумаю. Не в этом деле.

— Хорошо. Я пойду в Конгресс — слава Богу, о награде ещё не было объявлено! — и скажу им, что твоя природная скромность не позволяет тебе в настоящее время принять эту награду. Я предложу, чтобы они просто проголосовали за объявление тебе благодарности Конгресса. Надеюсь это тебе не покажется чересчур напыщенным?

— Все что угодно, кроме Креста. И, — глаза Жискара блеснули, — если это также будет включать в себя благодарность всем моим людям.

— Это я, пожалуй, смогу устроить. — Тейсман помотал головой. — Господи Иисусе! Теперь мне ещё и с Лестером говорить.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, ты же знаешь как давно и тщательно он культивировал образ неуправляемого ковбоя, прежде чем мы избавились от Сен-Жюста. Как ты думаешь, он отнесётся к известию, что Конгресс намерен дать ему Крест за Занзибар? Особенно теперь, после того, как ты установил прецедент отказа от этой чёртовой штуки!

— Ваша милость, — натянуто сказал Франц Иллеску, — от лица Бриарвудского Центра Репродукции я приношу вам лично свои искренние извинения за непростительное нарушение конфиденциальности с нашей стороны. Я обсудил данный вопрос с нашим юридическим отделом, и распорядился не оспаривать ваших претензий, какое бы возмещение ущерба вы не потребовали за нашу небрежность. Кроме того, учитывая шумиху в средствах массовой информации, спровоцированную разглашением данной информации, я известил наш финансовый отдел, что все дополнительные услуги будут вам предоставлены бесплатно.

Хонор стояла в фойе Бриарвуда, лицом к лицу с Иллеску, и ощущала искренность его раскаяния. Оно перекрывалось только мощным негодованием от того, что он оказался в подобной ситуации, особенно из-за того, что была замешана она. И, без сомнения, ещё он подозревал — или, как минимум, боялся — что её родители сочтут лично его ответственным за всё произошедшее. Однако, невзирая на это, его эмоциями правили именно раскаяние и профессиональная ответственность. Маловероятно, что многие поверили бы в это, глядя на его напряженную спину, сжатые челюсти и выражение лица. У Хонор, однако, не было другого выхода.

Она почти жалела об этом. После того, как ей пришлось продираться сквозь толпу репортеров, собравшихся у Бриарвуда — несмотря на падение Соломона Хейеса, история всё ещё не утратила привлекательности для определённой, достаточно неприятной, породы репортеров — она определённо жаждала нарезать ремней из шкуры Франца Иллеску. Но не могла. По крайней мере не тогда, когда искренность его извинений была столь очевидна.

— Доктор Иллеску, — через мгновение сказала она, — я знаю, что вы лично не имеете отношения к утечке информации.

Глаза его слегка расширились и она ощутила его удивление её спокойным тоном.