— Нормально, — сказал я. — За вычетом ужаса.
— Я очень сожалею о вчерашнем, — сказала она, положила книгу на подлокотник и встала.
— Я тоже, — сказал я.
— Ты правда хочешь уехать?
Я кивнул:
— Хочу. С меня хватит.
Она обняла меня.
— Я понимаю, — сказала она.
— Дело не только во вчерашнем празднике. Много всего накопилось.
— Да, — кивнула она.
— Пойдем в комнату, — сказал я, — поговорим.
Я налил еще воды в стакан и сел за обеденный стол. Следом пришла Линда, на ходу прикрутив верхний свет.
— Помнишь, как я первый раз пришел сюда? В квартиру, я имею в виду?
Она кивнула.
— И ты сказала, что я начинаю тебе нравиться.
— Мягко говоря.
— Да, теперь я знаю, но тогда на самом деле обиделся. Это слово,
Она чуть заметно улыбнулась и опустила глаза.
— Я тогда все поставила на кон, — сказала она. — Залучила тебя сюда и призналась в своем чувстве. А ты держался холодно. И ответил, что мы отлично сможем дружить, помнишь? Я все поставила и все потеряла. И была в отчаянии, когда ты ушел.
— Но теперь мы сидим себе тут.
— Да.
— Линда, ты не должна указывать мне, что делать. Иначе я от тебя уйду. И я не только выпивку имею в виду. Я обо всем.
— Я знаю.
Пауза.
— У нас остались фрикадельки в морозильнике? — спросил я. — Ужасно есть хочется.
Я пошел в кухню, вывалил на сковородку фрикадельки, поставил воду для макарон; Линда тоже пришла на кухню.
— Летом ты ничего против не имела, — сказал я. — В смысле против выпивки. Все было нормально.
— Да, — сказала она, — было. Вообще я побаиваюсь, когда выходят за рамки, а тут нет, не боялась, по поводу тебя у меня было ощущение полной безопасности. Просто фантастика. И ни тени опасений, что дело зайдет слишком далеко и превратится во что-то маниакальное и нехорошее. Со мной первый раз такое было. Но теперь все изменилось. Мы не те, что были летом.
— Согласен, — сказал я и повернулся, потому что масло на сковородке растопилось и зашкварчало, растекаясь между фрикадельками. — А какие?
Она пожала плечами:
— Не знаю. Но у меня такое чувство, как будто мы что-то потеряли. То прошло, больше его нет. И я боюсь, что и остальное тоже исчезнет.
— Тем более ты не должна на меня давить. Это же самый верный способ добиться, чтобы исчезло все подчистую.
— Безусловно. И это я знаю.
Я посолил воду для макарон.
— Ты будешь?
Она кивнула и стерла слезы большими пальцами.
Туре Эрик приехал на следующий день около двух, с порога заполонил собой всю небольшую квартиру. Мы сходили в несколько «букинистов», он посмотрел, что у них есть старинного по естественной истории, а потом двинули в «Пеликан», поужинали и до закрытия пили пиво. Я рассказал ему о ночи на вокзале и что хотел сесть на поезд и рвануть обратно в Норвегию.
— Но ведь я должен был приехать?! Что же, мне пришлось бы чесать обратно несолоно хлебавши?
— С этой мыслью я и проснулся, — ответил я. — Туре Эрик Люнн приезжает, какая Норвегия!
Он захохотал и принялся рассказывать мне о любовном романе такой ураганной силы, что наши с Линдой отношения казались комедией, сном в летнюю ночь. В тот вечер я выпил двадцать бокалов пива, и единственное, что я помню из последних часов того вечера, — это что Туре Эрик затеял беседу со старым алкашом: тот присел за наш стол и все время говорил «какой красивый мальчик» и «какой хорошенький». Туре Эрик хохотал и подталкивал меня плечом, тем временем пытаясь выудить из забулдыги подробности его жизни. А потом я помню, как мы стоим перед нашим домом и Туре Эрик забирается в свою машину и укладывается спать на заднем сиденье, а снежинки легко кружатся в сером холодном воздухе.
Одна комната и кухня, вот и вся наша арена. Здесь мы готовили, ели, спали, любились, болтали, смотрели телевизор, читали книги, ссорились, принимали всех гостей. Тесно, но мы приспособились, ничего. Но если заводить детей, а мы все время говорили об этом, то нужна квартира просторнее. У мамы Линды имелась квартира в центре Стокгольма, комнат всего две, но площадь — восемьдесят с лишним метров, по сравнению с нашей, считай, футбольный стадион. Мама Линды жила за городом, а квартиру сдавала и сказала, что может нас туда пустить. Неофициально, поскольку в Швеции договор найма именной и пожизненный, но как бы через обмен, а это разрешено: она переезжает в нашу, а мы в ее.
Мы поехали смотреть.
Такой буржуазности мне еще не доводилось видеть. В углу гостиной — огромный, в русском стиле, камин прошлого века с мраморным фасадом, второй, такой же высокий, но не такой массивный, в спальне. Красивые белые резные панели на каждой стене, лепнина на потолке, в котором четыре метра высоты. На полу — потрясающий паркет елочкой. И мебель под стать: тяжелая, солидная, сделанная на заказ в конце девятнадцатого века.
— Мы можем здесь жить? — спросил я, бродя по квартире и осматривая все.
