Ванья орала не переставая, все время, пока мы ждали такси. К счастью, оно приехало через несколько минут. Я открыл заднюю дверь, поставил на сиденье люльку и стал пристегивать ее; час назад я справился с этим без проблем, но сейчас задача оказалась неразрешимой. Я перепробовал все способы протянуть ремень: поверх чертовой люльки, снизу, сзади — ничего не получалось. Все это под дикие вопли Ваньи и под взглядом Линды, смотревшей на меня как на врага. В конце концов шофер вышел из машины, чтобы помочь мне. Я отказался было отодвинуться, что за бред, я сам справлюсь, но по прошествии еще одной минуты вынужден был уступить место этому усатому господину иракской наружности, и он в две секунды все застегнул.
Сколько мы ехали по заснеженному, сияющему на солнце Стокгольму, столько Ванья орала. Только оказавшись дома, раздетая, на кровати рядом с Линдой, она замолкла.
Мы с Линдой оба были мокрые от пота.
— Укатала она нас, — сказала Линда, вставая с кровати от заснувшей Ваньи.
— Да, запал у нее есть, — сказал я. — Уже кое-что.
Вечером я услышал, как Линда рассказывает своей маме о визите к врачу. Ни слова о том, как Ванья орала, ни слова о том, как мы паниковали, вместо этого она рассказывала, что Ванья улыбнулась, когда ее осматривали. С какой же гордостью Линда говорила!
Ванья улыбнулась, она здорова, бодра; и свет низкого заоконного солнца, словно приподнятый запорошенными снегом крышами, заставлял все в комнате мягко сиять, в том числе и Ванью, которая лежала голая на одеяльце и дрыгала ногами.
Случившееся потом было обойдено молчанием.
Сейчас, когда мы ровно год спустя стояли на ветру на пристани и ждали парома, тогдашняя сцена выглядела странно. Неужели можно быть настолько беспомощными? Можно, как ни странно; я до сих пор помню чувства, которые переполняли меня тогда: какое все хрупкое и уязвимое, в том числе радость, которой лучилось все вокруг. Моя жизнь не подготовила меня к роли отца новорожденного ребенка, не помню, видел ли я вообще таких маленьких детей вблизи; и с Линдой та же история, за всю ее взрослую жизнь рядом с ней не было младенцев. Все было для нас внове, всему приходилось учиться на ходу, в том числе набивая шишки методом проб и неизбежных ошибок. Довольно быстро я приучился смотреть на разные сложности ухода за ребенком как на квест, как будто я участвую в конкурсе «сделай как можно больше всего одновременно», и продолжал так же смотреть на них, когда сам сел дома с Ваньей, пока задания квеста не исчерпались: крохотный плацдарм оказался зачищен полностью, ничего кроме рутины не осталось.
На пароме отключили задний мотор, и корабль медленно дрейфовал последние метры до пристани, на которой ждали мы. Контролер отодвинул ограждение, и мы, единственные пассажиры, вкатили коляску на борт. Пузыри серо-зеленой воды пенились рядом с винтами. Линда достала кошелек из внутреннего кармана своего синего пуховика и расплатилась. Я держался за перила и смотрел на город. Белый выступ — театр «Драматен», дальше что-то вроде горной гряды отделяет Биргер-Ярлсгатан от Свеавеген, на которой мы живем. Великое множество зданий, заполнивших почти сплошь все пространство на земле. Как взгляд иного существа, не знающего, зачем нужны дома и улицы, — например, всех тех голубей, что пролетают над городом и опускаются в него, — в единый миг делает картину чуждой и странной, остранняет все. Колоссальный лабиринт из проходов и пустот, одних под открытым небом, и других, закрытых, и еще подземных, узких туннелей, по которым мчатся похожие на личинок поезда.
В котором живет больше миллиона человек.
— Мама сказала, она с удовольствием возьмет Ванью в понедельник, если ты хочешь. И у тебя будет свободный день.
— Ясное дело, хочу, — ответил я.
— Не такое уж и ясное, — сказала Линда.
Я мысленно закатил глаза.
— Тогда придется, видимо, заночевать там, — продолжала Линда. — Рано утром мы вместе уедем в город, если тебя это устраивает, а после обеда мама привезет Ванью.
— Отличный план, — сказал я.
