— Такой птичий капитан Ахав, — сказал я. — А дед бороздил хутор туда-сюда, как большой белый кит. — Я взглянул на нее: — Жалко, ты с ним не познакомилась. Он бы тебе понравился.
— А ты с моим.
— Ты была рядом, когда он умер, да?
Она кивнула:
— У него случился инсульт, и я поехала в Норланд. Но пока добралась, он уже умер.
Она взялась за мою пачку сигарет и посмотрела на меня, я кивнул, она взяла одну.
— Но дружила я с бабушкой. Она приезжала к нам в Стокгольм и сразу брала хозяйство в свои руки. Первым делом вымывала весь дом. Готовила еду, пекла пироги, занималась нами. Она была очень сильная.
— У тебя и мама такая.
— Да, и она становится все больше похожа на бабушку. Особенно когда она закончила играть в «Драматене» и уехала из города, она как будто вдруг вспомнила ту свою прежнюю жизнь. Овощи со своего огорода, никаких магазинных полуфабрикатов,
Она посмотрела на меня:
— Я тебе рассказывала, как бабушка видела красное северное сияние?
Я помотал головой.
— Она увидела его, гуляя как-то в одиночку. Все небо стало красным, сияние перекатывалось туда-сюда как волны, было красиво, хотя смахивало на Страшный суд. Когда бабушка дома рассказала о красном сиянии, никто ей не поверил, ни один человек. Постепенно она и сама себе перестала верить. Красное северное сияние, кто-нибудь о таком слышал? Ты вот слышал?
— Я нет.
— Но слушай дальше. Много-много лет спустя мы с мамой как-то были в Хюмлегордене поздним вечером. И увидели то же самое! Здесь иногда бывает северное сияние, очень редко, но случается. И в тот вечер оно было красного цвета! Мама позвонила бабушке, как только мы пришли домой. И бабушка заплакала! А многим позже я почитала и выяснила, что причина тут в редком метеорологическом феномене.
Я перегнулся через стол и поцеловал ее.
— Хочешь кофе?
Она кивнула, я пошел внутрь, в бар, и купил два кофе. Когда я принес их и поставил перед ней чашку, Линда подняла на меня глаза.
— Я вспомнила еще одну странную историю, — сказала она. — Может, она не такая уж и странная, но я тогда очень впечатлилась. Я была на острове в шхерах и пошла в лес. Одна. Вдруг надо мной, причем довольно близко, чуть выше деревьев, проплыл дирижабль. Чистая магия! Взялся ниоткуда, проплыл над лесом и пропал. Дирижабль!
— Меня всегда занимали дирижабли, — сказал я. — С самого детства. Они казались пределом фантазии. Мир дирижаблей! Для меня в нем заключалось нечто такое, но какое, хрен его знает. Вот ты как думаешь?
— Если я правильно поняла, то в детстве тебя интересовали водолазы, парусники, астронавты и дирижабли. Ты сказал однажды, что рисовал водолазов, астронавтов и парусники. И все?
— В основном да.
— О чем это может говорить? Тяга вырваться прочь? Водолазы — как глубоко человечество может погрузиться под воду. Космос — как высоко может забраться. Парусники — это про глубину истории. А дирижабли — про то, каким мир не стал.
— Думаю, ты права. Только это было не то чтобы главным и решающим, но ощущалось исподволь — да, если ты меня понимаешь. Когда ты маленький, мир тебя переполняет. И от него нельзя защититься. Да и необходимости такой нет. Во всяком случае, постоянной.
— А сейчас? — спросила она.
— Что сейчас?
— Тебя тянет прочь?
— Смеешься?! Этим летом впервые с моих шестнадцати лет меня прочь не тянет.
Мы вышли из кафе и пошли вниз в сторону Юргорденского моста.
— А ты знаешь, что сначала дирижаблями не умели управлять и пытались дрессировать соколов, а возможно, и ястребов, чтобы они держали в клюве длинные тросы и так летали?
— Нет, не знал, — сказал я. — Я знаю только, что люблю тебя.
В эти новые дни, иначе, чем раньше, наполненные ежедневными ритуалами, у меня все еще сохранялось мощное ощущение свободы. Мы вставали спозаранку, Линда уезжала учиться, я садился и весь день писал, если не шел в Фильмхюсет[50] пообедать с ней, вечером мы воссоединялись и были вместе, пока не ложились спать. В выходные мы ужинали где-то и шли по барам, в «Фолькоперу», наше любимое место, или «Гюльдапан», тоже наш фаворит, или в ресторан «Фолькхеммет», или в большой бар на Уденплан.
