Во всем этом нам помогают благополучие и свободное время. Эти помощники позволяют нам сегодня не расти — расти в смысле взрослеть и готовиться к жизненным испытаниям. Кто избавлен от непосредственного давления отбора со стороны грубого окружающего мира, кто не должен опасаться голода, холода, войны и бедности, тот может позволить себе вечный поиск; поиск романтического слияния, поскольку телесная близость уже не должна служить размножению.
Если верно мнение французского врача Эмиля Дево, который в 1920-х годах выяснил, что человек потому так долго способен к обучению, что его мозг формируется после рождения, то то же самое относится и к человеческой культуре. Запоздалый рост головного мозга Дево назвал неотенией. Она и подогревает нашу интеллектуальность. Опираясь на это понятие, я бы хотел ввести термин «культурная неотения», т. е. обозначить замедленное созревание человека из-за избытка благосостояния и свободного времени. Культурная неотения — это шанс (или проклятие) не созревать всю жизнь, живя в нашем современном обществе. И так же, как новорожденный ребенок выглядит совершенно беспомощным в сравнении с детенышем любой обезьяны, так беспомощны и мы в нашей культурной неотении в сравнении с инстинктивным ранним созреванием наших предков.
В настоящее время термин «кризис середины жизни» почти совершенно вышел из употребления. Основание: люди западного мира живут сегодня в условиях перманентного кризиса середины жизни. Этот кризис начинается на третьем десятке жизни и уже не заканчивается до самой смерти. Сегодня мы необычайно быстро входим в область чувств и ощущений середины жизни и надолго там задерживаемся. Питание, медицина и средства массовой информации заботятся о том, чтобы мблодые люди в западных странах как можно раньше созревали телесно. Все хотят жить как можно дольше, но не стареть. Гарантировать нам это должны уход за телом, косметология, медитация и здоровое питание. Мы хотим вечно искать, но никогда не находить. Это доставляет удовольствие, но сильно утомляет.
В рамках такой культурно-неотенической жизненной модели близка к закату и гибели романтическая идея нуклеарной семьи. Конечно, она может быть на удивление стабильной, но она тем не менее не является больше первейшим жизненным проектом. Несмотря на то, что мы в среднем стали позже обзаводиться семьей, тем не менее дети остаются с родителями дольше времени задержки нашего вступления в брак. Средняя продолжительность жизни составляет сегодня в Европе 75 лет. В 1930-е — 1940-е годы люди часто доживал и до 80, а нередко и до более почтенного возраста. В таком случае, когда дети покидают родительский дом, родители действительно находятся в середине жизни. Последствия нетрудно предсказать. Не только мужчины, но и женщины не станут лишать себя сексуальной радости, так как речь уже не идет о деторождении. Эмоциональные потребности женщины, таким образом, не соответствуют ныне их биологическому состоянию.
Ни одно животное, считает нидерландский этолог Франс де Вааль, «не страдает так сильно от внутренних конфликтов, как человек» (126). Что касается любовных чувств, то романтика так тотально идеализировала полное слияние с партнером, что для жизни вообще не остается ни пространства, ни воздуха. Неудивительно, что такой экстатический момент может быть лишь мгновением. Продолжающаяся всю жизнь романтика — не более, чем литературный вымысел. XIX век робко и нерешительно перенес эту мысль в реальную жизнь. И только, век XX сделал из романтики нечто непреложно ожидаемое от любовных отношений. Сегодняшние суматошные конфликты между женщиной и мужчиной — по поводу верности и неверности, индивидуализации и обратной связи, самореализации и семьи — есть следствия всеобщего помешательства на романтических отношениях. Такие игры с истинами были невозможны в прошлые столетия, ибо подобные притязания не считались легитимными.
Все это показывает, насколько уязвимы сегодня любовные отношения — уязвимы, но все же возможны. Как пишет Ева Иллоуз, только высшие и благополучные средние слои общества могут жить по правилам романтических отношений, «ибо располагают необходимыми экономическими и культурными предпосылками; современная любовная практика определяется социальной идентичностью вообще и профессиональной идентичностью в частности. Это означает, что богатые люди имеют свободный доступ к утопическим устремлениям, хотя и не имеют устойчивых ценностных и отождествляющих чувств в романтической любви» (127).