– Мы их тоже позовем. Можно, Елизавета Михайловна?
– Конечно, у нас же гласность.
– И ускорение! – добавил, насторожившись, Колобков.
– Это вы к чему, Илья Сергеевич? – посуровела владычица.
– А к тому, что нам еще надо гостя покормить. Показать город…
– Город вы показать не успеете.
– Почему же?
– В два часа встреча с читателями… – извиняясь, объяснила Зоя.
– Но ведь я… – удивился Скорятин. – Вы народ не соберете.
– Мы знали, что вы не откажетесь! – простодушно улыбнулась Мятлева. – И заранее объявили…
– Это называется «опережающим развитием»! – хохотнул агитатор.
– Вот ведь партизанка! Ладно, – согласилась Болотина. – Илья Сергеевич, быстренько покормите гостя в райкоме и назад. Город покажете потом. Зоя…
– Слушаю!
– Книги на списание подготовили?
– Заканчиваем.
– Долго заканчиваете. Смотрите у меня! А вы идите! – поторопила мужчин директриса. – У нас свои вопросы, рабочие. В два часа. И не опаздывайте!
– Ни-ни…
Прощаясь, Гена испытал странное чувство: ему жутко не хотелось уходить отсюда, он старался подольше побыть возле этой удивительной Зои Мятлевой, спрашивал с умным видом, что читают нынче молодые оболтусы, заинтересованно кивал, а сам глазами впитывал впрок ее облик. Она все поняла и улыбнулась москвичу со строгим удивлением. Болотина тоже учуяла и кинула на журналиста тяжелый взгляд – таким отшивают на рынке прохиндеев, которые, пробуя снедь с прилавка, норовят пообедать.
– Строгая тетка! – уже за дверью заметил Гена.
– У нас ее зовут Елизавета Вторая.
– А Зоя Дмитриевна – просто удивительное… создание…
– Даже не мечтайте! Сразу дуэль через платок! – предупредил Колобков.
Райком обитал в бело-розовом особняке с венецианскими окнами, видимо, прежде здесь было дворянское собрание или что-то в этом роде. С фронтона еще не сняли кумачовую растяжку:
Да здравствует 9 мая – День Великой Победы!
– Конец восемнадцатого века. Архитектор Миронов. Зал уездного собрания украшен мраморными колоннами. Вон с того балкона седьмого декабря тысяча девятьсот восемнадцатого года провозгласили Советскую власть, – скороговоркой сообщил Илья, подтвердив догадку.
У входа, на газоне, росли властолюбивые голубые ели, а при дверях стояли две массивные урны, выкрашенные серебрянкой. В раздевалке интеллигентная гардеробщица, почтительно приняв у них верхнюю одежду, долго рассматривала импортную Генину кепку с помпоном и повесила ее на крючок с почтением. В холле стоял «на тумбочке» молоденький конопатый милиционер.
– Со мной! – Колобков властно махнул развернутым удостоверением и кивнул на спецкора.
– Вижу, – страж посмотрел на пропагандиста с обидой. – А документик, прямо сказать, у гостя имеется?
– Конечно. – Скорятин вынул редакционное удостоверение.
– Не годится. Надо пропуск заказывать.
– Он из Москвы! – возмутился Илья.
– Хоть с Марса.
– Пресса!
– Порядок есть порядок.
– Нам надо срочно пообедать. У нас встреча с читателями.
– Тем более. Столовая у нас режимная. Спецобщепит, прямо сказать.
– Ну ты, Леша, и свинья! – возмутился Колобков.
– Старший сержант Степанюк, если забыли, товарищ Колобков! – с мягкой угрозой напомнил милиционер.
– Товарищ старший сержант, а по партбилету вы меня пропустите? – спросил москвич.
– По партбилету любой коммунист может пройти в районный комитет беспрепятственно.
– И пообедать?
– Нет, для обеда вкладыш нужен.
Мымровец предъявил красную книжицу с темным профилем Ильича. Она оказалась в боковом кармане случайно – обычно хранилась дома, в столе, запиравшемся на ключ. Гена возил партбилет в редакцию, чтобы сдать взносы за апрель. Деньги-то парторг Козоян принял, а печать не шлепнул, забыл, растяпа. Потом, впопыхах и обиде собираясь на вокзал, Скорятин не выложил документ из кармана. Постовой долго мусолил узорные странички, сопя и явно удивляясь серьезным суммам, с которых столичный коммунист платил ежемесячно по три процента. Такие деньжищи в Тихославле были, очевидно, в диковинку. Возвращая документ, старший сержант попенял:
– Геннадий Павлович, что же это у вас за апрель не плачено?
– Виноват, замотался по командировкам, – примирительно объяснил спецкор, зная по опыту, что с нижними чинами лучше не связываться, наоборот, надо показывать особое уважение к их ничтожным полномочиям.
– Повнимательнее на будущее! В гостинице, прямо сказать, осторожнее. Всякое бывает.
– Глаз не спущу!
