Может, взять Алису в посольство? Вечернее платье у нее наверняка есть. Ему хотелось поговорить с ней о будущем торжественно, не в постели, после слаженных содроганий, когда падаешь навзничь в сонной расслабленности и бормочешь нежную чушь, похожую на кошачье мурлыканье. Нет, это не лучшее время для перепланировки судьбы. К тому же, стравив похоть, Гена остывал, смотрел на Алису строже, замечая жесткие морщины у глаз, вялость груди, и кривился от ее громкого прилавочного смеха. Но проходило несколько дней без объятий, и Скорятин снова начинал размышлять о ней как о своей окончательной женщине. Однажды после командировки он пытался завести речь об этом в «Меховом раю», за кофе, но не пошло: шубы, висевшие вокруг, казались толпой соглядатаев и наушников, ловивших каждое слово. Мнительный стал! Нет, такой разговор лучше затеять в ресторане, неподалеку от ее дома, чтобы потом, если Валерик на тренировке, заскочить на часок и совпасть на широкой Алисиной постели. Там возле метро есть несколько вполне приличных заведений: «Сулико», «Насреддин», «Дрова», «Сытый дракон», «Супер-пельмень», «Ирландский паб»… Но всех лучше, конечно, таверна «Метохия». Ее держит серб Слободан и каждому гостю предлагает бесплатно выпить за смерть косоваров, которые сожгли его дом под Приштиной. Да, ресторанов теперь много, до черта, везде, всюду, по всей стране, в каждой подворотне, будто у людей и других-то дел не осталось, как хорошо пожрать да в комфорте испражниться. Только тут, в «Вымпеле», три салона сантехники: «Фаянсовое чудо», «Твой клозет» и «Мир унитазов».
А в Тихославле был тогда один-единственный кооперативный ресторан «У дедушки Зелепухина». Открыли его в помещении диетической столовой, где, по словам Колобкова, человек, откушав раз-другой, больше не беспокоился из-за гастрита, ибо получал полноценное пищевое отравление, а то и целую язву. Последней каплей стал вареный крысенок в чане с борщом. Директору объявили партийный выговор и сослали руководить прачечной, а вместо диетической тошниловки задумали кафе-мороженое с молодежным уклоном. К открытию планировали фестиваль брейк-данса, что прямо указывало на новое мышление районного начальства и сострадание к дури юных неформалов. Согласовали с областью, но тут возник Кеша Зелепухин, в прошлом товаровед универмага, уволенный после ревизии. Он ломился в серьезные кабинеты, требуя реабилитации своего доброго имени и восстановления семейного дела: мол, хочу в порядке борьбы с наследием сталинизма открыть кооперативный ресторан «У дедушки Зелепухина»!
– Правда, смешная фамилия?
Колобков повествовал витиевато, утомляя обдуманными словесными излишествами, какими начитанный, но неопытный в добыче женской взаимности мужчина пытается склонить облюбованную даму. Они ехали по тряской тихославльской мостовой на ужин. Илья сидел рядом с водителем, обратясь бдительным лицом к Гене и Зое, устроившимся на заднем сиденье.
– Не поверишь, просто всех измучил этот Кеша! – жалился пропагандист. – Ходил и ходил, клянчил и клянчил. Спрашиваю: «Почему ко мне пришли? Идите в сектор общественного питания!» – «Нет, – отвечает, – тут вопрос политический. Я знаю, к кому ходить!»
– Почему политический? – удивился спецкор.
– У нас все вопросы политические, – заметила Мятлева.
– А вот и неправда ваша, Зоя Дмитриевна! – нежно возразил Илья. – Его дед трактир содержал. После революции отобрали, устроили «Домревпит».
– Что?
– Дом революционного питания.
– А разве бывает контрреволюционное питание? – удивилась Зоя.
– Бывает, – вставил молчавший до сих пор Николай Иванович. – Это когда народ царя скинул и с голоду пухнет, а он ресторацию держит.
– Кто?
– Дед Зелепухин.
– Ничего не понял… – пожал плечами Скорятин.
– Все очень просто, – разъяснил Колобков. – В НЭП дедушка снова всплыл. Процветал. Все начальство у него кутило. Кто-то стукнул в Москву, в ОГПУ, Менжинскому: мол, людям жрать нечего, а партверхушка пирует. Заведение прихлопнули, а Зелепухина с семьей выслали потом заодно с кулаками. Вернулся он сюда после войны с внуком. Бедствовал. Жена и дочь умерли. Сыновья на Северах остались, длинным рублем прельстились.
– Ты-то откуда все это знаешь? – удивился Гена.
– От верблюда. Кеша мне своей историей весь мозг проел!
– Ни черта он не бедовал! – возмутился спиной водитель. – Ходил по городу, игрушки пацанам сбывал – за тряпье и пустые бутылки. Никогда не уступал.
– Человеку жить надо, – тихо заметила Зоя.
– Для этого пенсия дадена, – твердо объявил Николай Иванович.
– А если человеку мало пенсии?
– Нормальному человеку пенсии достаточно!
– …В общем, мы посельсоветовались, – переждав перепалку, продолжил Колобков, – и решили, что восстановление трактирной династии, прерванной сталинским террором, круче, чем молодежное кафе, где еще кому-нибудь в пьяной драке почки отобьют. Но Кешу предупредили: возьми какое-нибудь нормальное название – «Ивушка» или «Березка», лучше – «Волжское застолье». Нет, уперся: «Мы – Зелепухины, это наше семейное дело! Народ всегда ходил к дедушке Зелепухину!»
