– Может, все-таки разрешат? При НЭПе много издательств было. Даже в Тихославле. А у нас теперь ведь вроде как новый НЭП. Так?
– Хотите свое дело организовать, вроде Зелепухина?
– Хочу. Но не вроде…
– Как назовете?
– «Снарк».
– Снарк?
– Да. У Кэрролла есть поэмка «Охота на Снарка».
– Не читал…
– Она еще не переведена.
– И кто же такой Снарк?
– Никто не знает.
– Охотятся сами не зная на кого? Странно…
– Почему? Разве вы знаете, что такое перестройка и чем она кончится? – Вехов протянул Гене сверток. – Это вам – от меня…
– Нет-нет, не надо!
– Пустяк. Возьмите! У Кати мать-инвалид – руку в конвейер затянуло, и маленький брат. Не выдайте самодуре, смилостивьтесь великодушно!
Произнеся последние слова с усмешкой, переплетчик тряхнул волосами и на прощание одарил москвича своей перевернутой улыбкой. Потом он аккуратно сложил дорожные шахматы и откланялся. Только сейчас Скорятин заметил, что доска-то самодельная и в отличие от магазинной ее можно схлопывать, не вынимая фигурки из гнезд, чтобы потом, открыв, продолжить игру с прерванного хода. Спецкор смотрел вслед уходящему умельцу и дивился затейливости провинциальных умоблужданий.
Зайдя во флигель, Гена принял душ, переоделся во все чистое и, развернув бандероль, нашел там книги в веселеньких обложках, пахнущих свежим клеем: «Санин» Арцыбашева, «Нежная кузина» Ренье и «Параболы» Кузмина.
«Грамотно, на все вкусы», – думал спецкор, листая стихи и выхватывая глазами бледные ксероксные строчки:
Он вдруг вспыхнул, затомился, причесался, прыснул в лицо «One Man Show» и решительно направился к Зое, чувствуя в чистом теле нарастающий гул любви. Людей на улицах было мало, они еще в те годы ходили на работу. Попадались дети, пенсионеры да мамаши, будущие – с животами и настоящие – с колясками. Иные прохожие, узнавая знаменитость, светлели лицами, кивали и здоровались. В овощном отделе он купил импортных яблок, чтобы явиться к Мятлевой не занудой, а участливым проведывателем бедной больной. Стоя в очереди, журналист привычно огляделся, запоминая: холодильная витрина мясного отдела была безвидна и пуста, лишь на эмалированных лотках остались потеки старой крови. Гегемоном консервного ряда оказался «Завтрак туриста» с перловкой. За мукой выстроилась угрюмая очередь. В нагрузку к яблокам давали килограмм прошлогодней квашеной капусты. Москвич за нее заплатил, но не взял.
Шагая к Зоиной хрущевке, столичный мечтатель придумал слова, с которыми переступит порог: «Фирма “Заря”. Срочная доставка свежих фруктов и комплиментов». Но, подойдя к ее дому, подняться и позвонить не решился: накатило горячечное подростковое смущение. Полчаса простоял он с кульком под деревом напротив окон. Чтобы собраться с духом, пошел вдоль монастырской стены, кое-где порушенной или подпертой контрфорсами из силикатного кирпича. В некоторых местах старинная кладка как на фундамент опиралась на вросшие в землю огромные гранитные блоки, впритирку подогнанные друг к другу. Арочные ворота обители, смотревшие на Волгу, были забраны сваренными железными листами, выкрашенными в зеленый цвет. На запертой изнутри двери желтела трафаретная надпись «Посторонним вход воспрещен». В пустой грязной нише вместо надвратной иконы торчала опорожненная бутылка водки, неведомо как поставленная туда озорниками. Но обезглавленный изразцовый барабан высокого собора, кажется, начали реставрировать, он весь был в строительных лесах. Обойдя монастырь, Гена вернулся к Зоиным окнам, постоял, отдал яблоки пробегавшему мальчишке-прогульщику и побрел обедать к Зелепухину.
Самого Кеши в заведении не наблюдалось, гостя встретил хамоватый парень в косоворотке. Скорятин как завсегдатай взял окрошку, салат, рубец в томате и, конечно, попросил вчерашнего морса. Он по-свойски подмигнул официанту, однако напиток оказался безалкогольным, да еще и сильно разбавленным. Когда подали счет, москвич крякнул – в редакционной столовой такой обед стоил дешевле раз в пять. Уходя, он с обидой глянул на золотую цепь деда-основателя, подумав, что кабатчика не любили в городе за дело.
Оставалось нанести прощальный визит Болотиной. Она продержала его полчаса в приемной, хотя, как выяснилось, посетителей у нее не было. Но спецкор терпеливо ждал, рассматривая мраморные пушкинские бакенбарды и соображая, как бы поэт поступил на его месте. Наверное, залез бы к Зое по водосточной трубе и сломил бы девичье недоумение африканской страстью. Наконец заскучавшего гостя позвали.
– Ах, это вы? – молвила директриса, глядя на вошедшего, как царица на нерадивого кучера.
– Вот… проститься…
– Выспались?
– Да, спасибо!
– Говорят, вы вчера под ливень попали.
– Чуть не утонул.
– Рада, что не утонули. Ну, и что вы собираетесь написать в вашей газете?
