Скорятин не любил разговоры и даже мысли о неминучем конце, считая, что горевать заранее о неизбежном – бесполезно и вредно. Вот когда безносая сядет у изголовья, тогда будет время подумать и о потустороннем варианте. В Бога и вечную жизнь он не верил. Да, конечно, из элемента питания заряд не исчезает бесследно, переходит в иные виды энергии, но сдохшей батарейке-то какая с того радость? На похоронах он старался не глядеть в лицо трупу, озирался по сторонам, выискивая на плитах поминальные надписи в духе Зощенко: «Спи спокойно, сын, муж и отец, мы с тобой!» Ему нравились слова тестя: «Чем ближе старость, тем дальше смерть». Кстати, пани Ядвига Халява, как истая полька, сотворила из берлинской могилы Александра Борисовича миниатюрный мемориал с травкой, выстриженной, как выставочный пудель.
Гена был в нескольких метрах от «Мехового рая», когда дверь осторожно открыли изнутри. Он припал к стене, прячась и готовя сюрприз. Алиса выглянула, повертела рыжей головой, убрала картонку с надписью и скрылась. Затем из магазина вышел, поправляясь, Калид, в нем ощущалась ленивая гордость зверя, насытившегося самкой. Следом выскользнула ее рука и за ремень втянула индуса назад, видимо, для прощального поцелуя. Через мгновение он показался вновь, блаженно улыбнулся, провел пальцами по губам и, прыгая через ступеньку, умчался в свою лавчонку. Продавщица еще раз выглянула, убеждаясь, что никто ничего не заметил, и затворила дверь.
Обманутый любовник стоял, прижавшись спиной к стене, и чувствовал, как холодная оторопь проникает из мертвого бетона в слабеющее тело. Мимо прошаркал пенсионер, по виду запущенный вдовец, в руке он нес облезлую женскую сумку, из которой торчали скрюченные куриные лапы с длинными желтыми когтями.
– Тяжело? – спросил старик.
– Угу…
– Магнитные бури. Меня с утра шатает. Думал, не доеду. А как стал за птицу торговаться, отпустило. Угостить андипалом?
– Спасибо, уже лучше.
– Ну, смотрите… – И дед пошаркал дальше.
На самом деле Гена изнемогал: на сердце навалилась трепещущая тяжесть – такая бывает в паху, когда выпирает грыжа. В голове было пусто, лишь стучали, сталкиваясь, как деревянные шары, названия крепленых вин, популярных в советские годы: «Рубин», «Гранат», «Кагор». Так на журфаке в шутку называли великого индийского поэта Рабиндраната Тагора.
«Рубин». «Гранат». «Кагор».
Скорятин почти улыбнулся, но с силой сдавил ладонями щеки, не давая лицу рассмеяться: если захохочешь – уже не остановишься. Истерики ему еще на людях не хватало! Не помня как, он добрел до своего этажа и остановился перед черной дверью с кодовым замком и латунной табличкой:
Независимый еженедельник
«МИР И МЫ»
От унизительного потрясения он забыл шифр, комбинацию четырех цифр, которые всегда нажимал автоматически, и заглянул в глазок видеокамеры, чтобы Женя, узнав шефа на мониторе, впустил, но замок почему-то не щелкал. Тогда главный редактор в бешенстве ударил кулаком по гулкой стальной двери. Безрезультатно. Он ощутил тошноту в сердце и положил под язык валидол, привычный с тех пор, как возглавил «Мымру». Держась за стену, обманутый любовник спустился на промежуточную лестничную площадку, повернулся спиной к снующим мимо людям и стал смотреть в большое окно. Пробка на перекрестке еще не рассосалась, но милиционер, похожий на подушку, исчез, зато несколько водителей, выскочив из кабин, размахивали руками, ругались. Снег шел так же густо и плавно, словно там, в небесах, кто-то специально отвечал за эту густоту и плавность.
– Геннадий Павлович!
Перед ним стоял Коля.
– Вы чего тут делаете?
– Вот, для дома купил. – Он потряс пакетом. – Смотри, какой снегопад! Отвез?
– Ага. Только ваша Вика теперь в другом месте живет.
– Как она?
– Нормально. В губу кольцо вставила.
– Как маленькая. Ладно, пошли в редакцию! – Он сделал шаг к лестнице и почувствовал сумрак.
– Вам нехорошо? – участливо спросил водитель.
– Да, что-то вот не пойму, аритмия, что ли…
– За грудиной не болит?
– Нет.
– Скорее всего, экстрасистолия. – Коля разбирался в медицине. – Погода! У меня теща третий день в лежку.
Пока Скорятин тяжело поднимался по ступеням, шофер набрал на замке код, дождался шефа и, уважительно пропустив вперед, посоветовал:
– Вам лучше бы полежать!
«Это точно!» – подумал он и вообразил разбросанную по полу мягкую рухлядь и перламутровые женские ноги, скрещенные на смуглой спине содрогающегося индуса.
Рубин. Гранат. Кагор…
Жени на посту не оказалось. На столе лежала раскрытая «Энциклопедия успеха», раскрытая на статье «Гороскоп и карьера». Сведения, необходимые для достижения жизненного триумфа, были почему-то набраны таким крупным шрифтом, точно об успехе тоскуют исключительно полуслепые граждане.
«Абзац котенку!» – мстительно подумал главный редактор и двинулся дальше по коридору.
Дверь отдела искусства была открыта. Телицына одна-одинешенька, без Дормидошина, сидела, пригорюнившись, среди бумажного хаоса.
– Нашли? – спросил прерывисто босс.
– Нет еще…
– Заявление на стол!
– Геннадий Павлович…
– Хватит! Не богадельня!
