…Из Затулихи они возвращались через четыре дня. Катер то и дело приставал к берегу – развозил по сельпо серые взгорбленные буханки, уложенные в деревянные поддоны. На борту пахло московской булочной. Влюбленные устроились на скамейке за рубкой, чтобы укрыться от ветра. Три дня погода стояла изумительная: ни облачка, распустилась даже поздняя персидская сирень, грядки покрылись зелеными ворсинками всходов. Гена и Зоя бегали на коровий пляж загорать и, раздевшись, не могли удержаться от смеха: кожа пестрела красными точками, словно их с ног до головы искусали комары. Но виноваты были не летучие кровососы, а бабушкин тюфяк. Они падали на него вновь и вновь, насыщаясь друг другом, уставая, воспламеняясь, приноравливаясь к робким пока взаимным прихотям. Умом, но не телом понимая, что плоть нуждается в передышке, любовники одевались, выходили на улицу, шли вдоль берега, степенно здоровались с сельчанами, и это прилюдное гуляние «под ручку» искупало первобытную грешность их ночей. Зоя водила Гену удить рыбу. Устроились на ветле, простершей толстые ветви над рекой. В прозрачной весенней воде было видно, как дергается на крючке червяк, а вокруг ходят окуньки, извиваясь полосатыми спинками и чувствуя подвох в упавшем свыше лакомстве. Но соблазн неодолим.
– Как мы с тобой…
– Что?
– Тащи!
Гена дернул ореховое удилище, откинувшись назад, потерял равновесие и упал в ледяную майскую реку. Сушились в баньке на краю участка.
«Зачем все остальное? Зачем Москва? Ничего больше не нужно. Ничего!» – еле думал Скорятин, лежа на полке и счастливо содрогаясь от мягких и жгучих ударов распаренного березового веника.
Зоя оказалась отменной банщицей: у покойной бабушки научилась. За самоваром, смеясь, рассказала, как дед после войны (мужиков-то вернулось мало) обольстился молоденькой фельдшерицей, но вскоре, побаловавшись, вернулся с повинной. На суровый вопрос: «Что тут забыл-то?» – изменщик честно ответил, отводя глаза: «По веничку соскучился…»
«Вот оно, счастье!» – жмурился свежевымытый мечтатель, запивая мятным чаем блинчики с земляничным вареньем.
В последнюю ночь они сломали бабушкину кровать, сбитую сельским столяром из дубовых брусьев еще до войны. Наутро погода испортилась. Распустился дуб, и настало черемуховое похолодание. Небо заволокли серые дымные тучи, подул холодный ветер, и катер, ныряя носом, рассекал свинцовую ледовитую волну. Казалось, вот-вот из-за островка выплывет белый айсберг. Они накрылись вязаной кофтой и сидели, вжавшись друг в друга, как сиамские близнецы, сросшиеся сердцами.
– Вернусь в Москву, все устрою и заберу тебя.
– Нет, они подумают, я сбежала.
– Пусть думают.
– Не хочу, чтобы так думали. Особенно Болотина.
– Но ты же ни в чем не виновата.
– Во всем виновата гроза. Если бы не гроза, знаешь, сколько бы ты за мной еще ходил?
– Знаю.
– И еще, между прочим, неизвестно…
– Известно!
– Но почему, почему, почему?
– Что – почему?
– Почему ей можно, а мне нельзя?
– Ты о чем?
– Почему ей можно любить женатого, а мне нет?
– Почему ты решила, что я женат?
– Потому что ты женат – и у тебя ребенок.
– Кто тебе сказал?
– Колобков.
– Сволочь! Жалко, я его не убил. Он-то откуда узнал?
– У него в Москве друзья. Давай ты будешь просто приезжать. Я не хочу тебя ни у кого отнимать. У тебя красивая жена?
– Пожалуй…
– Вот и пусть все останется как есть.
– Нет, не останется. Я разведусь.
– А ребенок?
– У нас тоже будет ребенок!
– А я думала, ты согласишься. Ведь это же так удобно: одна жена в Москве, другая в Тихославле, третья…
– Ты меня с кем-то путаешь! – Гена сбросил с плеча бабушкину кофту.
– Глупый, я же тебя проверяла. Никому не отдам. Ни за что!
Зоя еще крепче прижалась к нему, и Скорятину показалось, что у них не сросшиеся сердца, нет, у них одно на двоих трепещущее от любви сердце. Тихославль возник за извивом реки, внезапно, будто поднялся со дна. Дебаркадер приближался, таращась черными покрышками, привязанными к борту. На причале из-под полы продавали вяленую красноперку и открыто – семечки. Старушки у подъезда встретили их, будто дружную семейную пару, вернувшуюся в город после праведных трудов на земле-кормилице.
– Добрый вечер! – вежливо сказал Гена.
– Спокойной ночи! – пошутила старушка, похожая на Маврикиевну.
– Говорят, яблынь в этом году обсыпная? – спросила вторая, точь-в-точь Авдотья Никитична.
– Как в снегу стоят! – кивнула Зоя.
– Цвет густой, да плод пустой! – вздохнула третья, совсем как бабушка Марфуша.
Едва сели за чай, постучался Маркелыч, вызвал «хозяина» в коридор и деловито забасил, что давно пора менять колонку, старая совсем никакая, может в любое время рвануть и снести полдома. А ему мужики из газового хозяйства по собутыльной дружбе предлагают агрегат, почти новый, после капитального ремонта – и всего за литр с закуской. В общем, червонец на бочку – и будет всем счастье. «Хозяин», не обинуясь, с чувством сладкой домовитости отдал соседу деньги.
