– Слушай! А ты никогда не задумывалась, что, может, я достоин того, что имею? Нет? Элли – ничто, ноль без палочки. Ее не возьмут даже в заштатный бар тренькать на пианино. Но у нее есть Ифи. Папа им все преподнес на блюдечке. А я? Знаешь, что делают с такими, как я? Толстые стены, решетки на окнах, палата на шесть человек, два подгузника в день и визиты побитого молью Санты на Рождество! У меня нет ничего. Близнецы – настоящие уродцы. Цыпа – настоящее чудо. А я? Всего лишь несчастный случай на производстве! Но я сделал что-то из ничего – сделал себя! Мне приходилось упорно работать и думать головой. И не забывай, я был первым, кто выжил. Я самый старший, я первый сын, я Биневски! Этот цирк – мой. Когда-нибудь станет моим. Папа был старшим сыном – и получил цирк и дедушкин прах. До моего появления дела в цирке шли худо. А я не дал нам пропасть. Когда папы не станет, все здесь станет моим.
Близнецам плевать, больше у меня зрителей, чем у них, или меньше. Им даже не надо играть, танцевать или петь. Им достаточно просто сидеть на стуле и махать ручкой, и все равно они будут собирать толпы. Они могут позволить себе лениться. Их все равно никто не переплюнет. А Цыпа! Конечно, он потрясающий. Это мое проклятие. Я уродец, да, но не такой уж уродец. Я такой же, как ты, – просто убожество, в котором нет ничего особенного. Во мне нет ничего уникального, кроме мозгов. Но их-то публика и не видит. Знаешь, что меня бесит больше всего? Ифи должна была быть моей. Она должна была быть со мной. Тут папенька прокололся. Элли нам не нужна. Если бы мы с Ифи были сиамскими близнецами, мы бы такое могли сотворить… Ну, ничего. Мое время еще придет.
Пламенный жар его гнева и злости угас. Арти снова откинулся на подушку, его лицо сделалось совсем детским – так непривычно. Ему было страшно. Его руки-плавники тянулись друг к другу, но не могли соприкоснуться, не могли встретиться. Они лежали у него на груди, словно коротенькие потуги неудавшейся молитвы.
Арти лежал на боку, глядя в пространство, обессиленный после того, как исторг из себя столько яда. Я подобралась поближе к нему и прижалась животом к его спине. Это была моя награда за терпение и стойкость. Арти никогда не просил, чтобы я обняла его, но в такие минуты позволял мне согреть его и согреться самой. Я уткнулась носом ему в шею и старалась дышать тихо-тихо, чтобы не раздражать его. Я почувствовала, как он гладит меня плавником по руке. Когда Арти заговорил снова, его голос отдавался рокочущей дрожью по всему моему телу.
– Знаешь, Оли, я удивлен. Я не думал, что папу так легко одолеть. Не так скоро. Это даже пугает.
Ал, самый красивый мужчина на свете, озадаченно хмурился над первой утренней чашкой кофе. Он был весь взъерошен со сна, усы топорщились, лохматые брови торчали во все стороны.
– А что там за история с маленькими безобразниками и креслом-коляской на горке? – Он обвел нас строгим взглядом. – А, мои причудки?
Мы все послушно заулыбались, и Элли завела свою коронную песню «Ну, папа!», чтобы его обезоружить, пока мамины сонные руки наполняла наши тарелки. Каждый раз, когда мама тянулась через стол, рукава ее кимоно задевали масло в открытой масленке.
Пока я резала мясо на тарелке Арти, мою грудь распирала тоска, грозившая пролиться слезами из глаз и соплями из носа. Как я теперь понимаю, это была растерянность и печаль, какую испытывают все дети, когда им приходится защищать родителей от жестокой реальности. Детям горько и странно видеть, какими наивными, хрупкими и уязвимыми могут быть взрослые. И их, этих взрослых, конечно же, нужно беречь от всей едкой грязи детства.
Можно ли винить ребенка в том, что его возмущают иллюзии взрослых? Большие мягкие руки, тихий шепот в темноте: «Скажи маме и папе, что приключилось. Мы прогоним любую беду». Ребенок, в слезах ищущий утешения, чувствует, как ненадежно убежище, что ему предлагают. Как дом из соломы, домик из веточек. Взрослые не понимают. Они называются большими и сильными, обещают защиту от всего плохого. И видит бог, как отчаянно дети нуждаются в этой защите. Как непроглядна густая тьма детства, беспощадны клинки детской злобы – незамутненной, чистейшей злобы, которую не сдерживают ни возраст, ни наркоз воспитания.
Взрослые прекрасно справляются с расцарапанными коленками, упавшим на землю мороженым и потерявшимися куклами, но если они заподозрят истинную причину, по которой мы ревем в три ручья, то сразу выпустят нас из объятий и оттолкнут от себя с ужасом и отвращением. И все же мы – маленькие и напуганные, хотя и страшные в своих лютых желаниях.
