Эта сцена пугала меня задолго до сегодняшнего дня. Первый раз прочитав сценарий и добравшись до нее, мои колени сами собой плотнее прижались друг другу, в горле возник тошнотворный ком, а все, чего желали руки — сжечь сценарий и развеять прах по Сене.
Но Антуан так сильно хотел играть в этой картине, у самого Галахера.
И я успокоила себя. Убедила. Заставила поверить в собственную силу и умение вживаться в роль без пробуждения воспоминаний.
Я так долго закапывала ту ночь, снова и снова кидая лопаты земли.
Убеждая себя, что тоже в тот день этого хотела.
Убеждая себя, что сама во всем виновата, раз позволила себе столько выпить, ведь он просто наливал и повторял: «пей».
Убеждая себя, что кричала бы, если бы не хотела.
Потому что, когда убеждаешь себя, то так менее больнее.
Менее, чем думать, что друг, которого ты столько лет знала и которому доверяла сделал с тобой это.
Джон сообщает о десятиминутном перерыв, и тишина сразу наполняется звуками съемочной площадки. Райан встает первым и по-джентельменски протягивает мне руку, помогая подняться. Юбка платья, отрицая скромность, задралась и актер, опережая мои действия, одним слаженным жестом приводит наряд в должный вид.
— Все хорошо. — искренне улыбается он, пытаясь утешить. — У каждого бывают неудачные сцены. Это нормально. — и многозначительно добавляет. — Или ты теряешь голову от моей близости?
Я вижу, что сейчас это даже не флирт, а попытка любым способом вызвать у меня улыбку. И у него это получается. Закатив глаза, отвечаю:
— Даже не мечтай. — и, отвернувшись, шагаю к Галахеру, что-то сумбурно обсуждающему с оператором.
Когда мы остаемся наедине, режиссер внимательно и цепко смотрит на меня. За время нашей совместной работы, мне уже не раз приходилось осознавать, почему его фильмы врезаются в память, а актеры мечтают работать с ним.
Он всегда до мельчайших деталей знает какой именно должна быть картинка на выходе, и он как никто другой видит своих актеров насквозь, обладая особым даром рентгена. И находит к каждому свой уникальный путь для общения.
Меня смущает и беспокоит уверенность, что он поймет из моей просьбы больше, чем мне бы хотелось. Но решившись, я спокойно произношу:
— Если я выложусь на полную и блестяще отыграю после того, как закончится перерыв, мы можем остановиться и не переснимать больше дублей?
Морщинка меж его бровей становится глубже. Он молча делает глоток кофе из бумажного стаканчика, который держит в руке и произносит одно единственное:
— Можем.
Благодарно кивнув, собираюсь уходить, когда режиссер добавляет:
— Если тебе что-то понадобиться, дай мне знать.
— Спасибо.
*
Когда позвоночник касается холодного асфальта, а мужчина придавливает меня своим телом, я начинаю кричать. Перед моими глазами вовсе не Райан. Это человек, теряющий мое доверие и пытающийся отобрать то, что я берегла не для него…
Если бы алкоголь не затмевал в ту ночь мой разум, именно эти крики услышал бы Брэндон и именно так отчаянно сопротивлялись бы мои руки и ноги, пока из глаз ручьями лились слезы… Но все было бесполезно.
Мое тело оказалось слишком слабым, не сумевшим отстоять свои девичьи мечты…
Райан
Ее крик, способный содрать кожу, все еще стоит у меня в ушах, пока я спешно моюсь в своем трейлере.
Что такого мог сказать ей Галахер, чтобы превратить игру в апатию, в которую она филигранно ступала из дубля в дубль, в настоящую, отчаянную борьбу, полную ужаса и слез без всяких стиков?
Хлоя справилась со сценой настолько блестяще, что я испугался, когда посмотрел на нее после прозвучавшего в воздухе долгожданного слова: «Снято!». Ее и так светлая кожа побелела еще сильнее, придав девушке сходство с живым призраком, а глаза лишь подтверждали полное безразличие к окружающему миру.
— Все в порядке? — уточнил я, помогая ей подняться.
Она не ответила, только легонько кивнула.
Джон остался доволен и съемки на сегодня объявили законченными. Русалочка зашагала к своему трейлеру, а меня не отпускало ее состояние, тонкой нитью притягивая идти вслед за ней. Как верный сумеречный пес, я проводил ее до трейлера и, удостоверившись, что она зашла внутрь, ушел к себе.
А что еще я мог сделать?
Выхожу из душа, наскоро вытираюсь полотенцем, натягиваю джинсы, валяющиеся около кресла и достаю из шкафа новую черную футболку с надписью «LA». Открываю холодильник, чтобы в очередной раз убедиться, что он пуст и принимаю решение заехать перекусить куда-нибудь по дороге. Взяв со стола ключи от машины, выхожу из трейлера.
Ночь уже успела объявить свои права и призвала миллионы огней города ангелов вступить в борьбу с ее тьмой. А невыносимая жара, наконец, утихла, но обещает явить себя завтра вновь, если прогноз моего телефона не врет.
Большая часть съемочной группы разъехалась, и на своем пути к парковке, я встречаю только девушку в смешном сиреневом платье. Это Эшли, гример. Я видел, как они часто болтают во время перерывов с русалочкой.
Пожелав ей хорошего вечера, все же не выдерживаю и как бы невзначай уточняю: