Раньше parrandeas были неотъемлемой чертой деревенской жизни, и многие мужчины (и женщины) славились своими разговорными талантами. Во время фиесты мужчины ходили от деревни к деревне, говоря с девушками на ту или иную тему по три— четыре часа. Хороший parrandeador никогда не уступал своей собеседнице и не имел права менять тему разговора. Бывали, конечно, случаи, когда речь заходила о любви, и на это намекает следующий copla: «Где огонь, там и дым; где дым, там и огонь; где идут parrandeas, там ночью обязательно будет и любовь».
Испания, кажется, единственная страна, где до сих пор восхищаются острым язычком женщины. В своей Ферме в Малаге Марджори Грайс пишет: «О девушке, которая не может постоять за себя и в любой момент дать едкую отповедь, мужчины бывают не слишком высокого мнения. Они восхищаются женщиной решительной, которая, если возникнет необходимость, может заставить их замолчать». Я помню, как одна молодая горожанка, путешествовавшая в сопровождении слуг, разговаривала с билетным контролером на станции Аточа в Мадриде. Я не слышала начала диалога, когда тот, видимо, обвинил ее в каких-то махинациях с сезонным билетом; зато и я, и вся станция Аточа стали свидетелями великолепной речи, произнесенной женщиной в свою защиту,— настоящей филиппики, сопровождавшейся высокомерными жестами и выразительными интонациями. Поведение женщины настолько ошеломило билетного контролера, что в конце концов он замолк и стал слушать ее в немом восхищении. Закончив свою речь и «стерев его в порошок», как говорится в испанской поговорке, дама удалилась в сопровождении поджавшей губы служанки. Контролер, постепенно приходя в себя, покачал головой и пробормотал: « Vaya — что за женщина! Она просто великолепна, правда? Мужу, должно быть, с ней приходится нелегко!» Он компостировал наши билеты автоматически, еще не отойдя от потрясения и покачивая головой. Речь испанских женщин полна живости и образности, которые хорошо уловили такие разные писатели, как авторы Книги благой любви, Corbacho, Tirant lo Blanch, La Celestina и La Lozana Andaluza[75].
И наконец, нижнюю строчку в перечне разговорных искусств занимают пресловутые piropo, то есть комплименты, почти не известные на севере Испании. Piropo, с которым мужчина-прохожий обращается к незнакомой женщине без спутников, вряд ли можно назвать беседой, однако на Юге он часто превращается во взаимный обмен репликами, когда женщина вполне может отбрить мужчину, что она обычно и делает.
Лиричность и любовь к поэзии, врожденные качества испанцев, нигде не проявляются так ярко, как на сельских свадьбах. И в наши дни в отдаленных районах — а их в Испании до сих пор хватает — бытуют традиционные песни и обычаи.
Самой мне на сельскую свадьбу попасть не удалось, зато посчастливилось познакомиться с одним из знатоков свадебных обрядов галисийской деревни, доном Антонио Фрагуасом Фрагуасом, который любезно рассказал мне о некоторых подробностях прямо в шумных коридорах средней школы в Сантьяго-де- Компостела, где он служит учителем. Шло время экзаменов; его ученики сдавали устный английский, и взволнованная толпа сгрудилась у дверей экзаменационной аудитории. Общая атмосфера была веселой и раскованной. Группки переживающих родственников, в основном женщин, толпились в коридоре, подслушивая, как идут экзамены. Видимо, не существует правила, запрещающего присутствие на экзамене родных и близких. И самих учеников это, похоже, совсем не выбивает из колеи.
Меня сопровождал один из друзей. Дежурные на входе исчезли, и к тому времени, как мы нашли дона Антонио, он уже проводил экзамен. Мой друг спокойно прошел вперед и начал подавать ему с порога знаки. «Но ведь не можем же мы попросить его выйти сейчас!» — воскликнула я. «А почему бы и нет? — спокойно ответил мой спутник.— Вероятно, он даже рад будет устроить себе перерыв».
Дон Антонио вышел, сел на каменную скамью в патио[76] и принялся вспоминать сельские свадьбы и звучавшие на них стихотворные тосты. Память у него была отменная! «Один из самых древних тостов в честь новобрачных,— сказал он,—я слышал в 1931 году в приходе Лурейро. Его произнес человек по имени Бианор Кавалейро, проживший много лет в Бразилии. Этот тост состоял из двенадцати стихов»,— и он начал их читать. Конечно же, они были на галисийском, одном из красивейших в мире языков лирической поэзии.
