Мы оказались ниже всего на несколько футов, но людской шум до нас почти не доносился, и – клянусь – Понте-Веккьо светился еще ярче и казался еще величественнее. Меня накрыло ощущение торжественности и благоговения. Словно я пришла в церковь. Вот только мне хотелось остаться здесь на всю жизнь.
– Что скажешь? – спросил Рен.
– Напоминает мне о том, как мы с мамой поехали на поле маков в Калифорнии, причем в самое подходящее время: все они цвели. Это было волшебно.
– Как Понте-Веккьо?
– Да.
Рен подобрался ко мне поближе, и мы оба оперлись на стену, молча глядя на Понте-Веккьо.
Рен непривычно затих. Когда мой наплыв эмоций прошел, я спросила его:
– Почему он называется «Старый мост»? Здесь же все старое?
– Это единственный мост, переживший Вторую мировую, и невероятно древний, даже по итальянским меркам. Чуть ли не средневековый. Эти цветные домики были мясными лавками. Мясники открывали окна и выбрасывали кровь с кишками в реку.
– Не может быть. – Я посмотрела на окна – почти все с зелеными ставнями, закрытыми на ночь. – Они для этого слишком хорошенькие. А теперь там что?
– Элитные ювелирные магазинчики. Видишь окошечки на самом верху моста?
– Да, – кивнула я.
– Они ведут в крытую галерею – Коридор Вазари. Благодаря ей Медичи передвигались по Флоренции, не выходя на улицы города.
– Предки Елены.
–
Я достала книжку из сумочки.
– Это мамин дневник. Она жила во Флоренции, когда забеременела мной. Тут описана ее жизнь в Италии. Мама отправила его на кладбище перед смертью.
Рен посмотрел на дневник:
– Ничего себе. Выглядит
– Я принялась его читать на следующий день после приезда, чтобы разобраться, что произошло между Говардом и моей мамой.
– В смысле?
Я замялась. Как поведать эту запутанную историю в двух словах?
– Моя мама училась во Флоренции и в академии встретила Говарда. Потом она забеременела и улетела обратно в Америку и никогда ему обо мне не рассказывала.
– Ты не шутишь?
– Когда мама заболела, она стала говорить о нем без умолку, а потом взяла с меня обещание, что я поживу у него какое-то время. Мама никогда не признавалась, почему они расстались. Наверное, она отправила мне свой дневник, чтобы я сама смогла об этом узнать.
Я повернулась и встретилась взглядом с Реном. Похоже, он проглотил
– Так вчера, когда ты сказала, что мало его знаешь, это, считай, ничего не сказала?
– Ага. Мы с ним знакомы… – я загнула пальцы, – четыре дня.
– Быть не может. – Он недоверчиво покачал головой, разметав по лицу волосы. – Давай-ка подытожим. Ты из Америки, живешь во Флоренции – не просто во Флоренции, а на кладбище, с отцом, с которым ты недавно познакомилась? Ты еще чуднее меня.
– Эй!
Рен толкнул меня плечом:
– Да я не это имел в виду. Просто мы оба не такие, как все.
– А чем ты особенный?
– Вроде бы американец, а вроде бы итальянец. В Италии я чересчур американский, в Штатах – чересчур итальянский. И старше всех в классе.
– Сколько тебе лет?
– Семнадцать. Когда я был совсем маленьким, мы пару лет прожили в Техасе, а когда вернулись во Флоренцию, оказалось, что я неважно говорю по-итальянски. Я и так был старше других ребят, да еще и не ходил лишний год в школу, чтобы подтянуть язык. В итоге меня записали в американскую школу, но руководство не позволило отдать меня в класс, подходящий мне по возрасту.
– Когда тебе исполнится восемнадцать?
– В марте. – Он посмотрел на меня. – Ты и правда останешься только на лето?
– Да. Говард с бабушкой хотят, чтобы я пожила тут дольше, но слишком уж странные здесь обстоятельства. Я его почти не знаю.
– Так узнаешь. Если не считать бензопилы, он человек приятный.
Я пожала плечами:
– Просто все так странно. Если бы мама не заболела, я бы, наверное, никогда не узнала о Говарде. Раньше она говорила, что забеременела в молодости и решила, что нам будет лучше без моего отца.
– До сих пор.
– До сих пор, – повторила я.
– Где ты будешь жить, когда вернешься в Америку?
– Надеюсь, что с моей подругой Эдди. Я жила у них остаток учебного года, и она собирается спросить родителей, можно ли мне остаться у них и на будущий год.
Рен взглянул на дневник:
– И о чем ты уже прочла?
