– Так вот. За этим последует выделение большого количества мокроты…
Тимофей уже понял всю серьёзность Машиного положения и не хотел больше слушать длинных объяснений Александра Ефимовича, ему нужно было сейчас, сию же минуту услышать: что же нужно делать, чтоб спасти Машу? Но приходилось терпеливо слушать. Это испытание необходимо было пройти до конца.
– Мне показалось, вы меня не слушаете. Я ошибаюсь?
– Простите, Александр Ефимович, отвлёкся на секунду. Но я слушаю. Слушаю внимательно.
– Тогда продолжим. Уже не долго. Кроме обильного отделения мокроты, следом может возникнуть кровохарканье, что обычно больше всего остального угнетает больных. В этот период происходит образование творожистой массы, разрушающей стенку лёгкого. При отхаркивании элементы разрушенных бронхов удаляются, образуя каверны, а порой приводит и к самопроизвольному пневмотораксу. Впрочем, это, батенька, сложно. До этого пока не дошло и, будем надеяться, не дойдёт, а потому голову этой белибердой я забивать вам не стану.
– Так что же дальше? Чего можно ожидать?
– Если бы вы появились у меня хотя бы годом раньше, я мог бы вас обнадёжить практически полным излечением. К сожалению, этого не случилось. Как я понял, последний год, а особенно последние два-три месяца, Маша жила очень нервной, очень напряжённой жизнью. Я не знаю, с чем это связано, но это очень ускорило прогрессирование процесса.
– Профессор, для меня это имеет большое значение, скажите, надежда, хоть какая-то, есть на полное выздоровление?
– Я повторю свой вопрос: от моего слова зависит, быть или не быть?
– Конечно, нет. Просто если всё так плохо, то я должен снять то напряжение, которое её съедает.
– Это как же, позвольте узнать?
– Я немедленно женюсь на Маше, и это, я думаю, снимет напряжение, успокоит её.
Александр Ефимович строго глянул в глаза Тимофея.
– Вы это сделаете, даже если я скажу вам, что случай совершенно безнадёжный?
– Тем с большей уверенностью, – подтвердил Тимофей.
– Ваши друзья говорили мне, что вы человек надёжный. И давайте говорить по-деловому.
– Я слушаю вас профессор.
– Машу следует немедленно госпитализировать, и именно в эту больницу.
– Я договорюсь с МПС.
– Не спешите, батенька, это лишнее, её госпитализируют по моему распоряжению. А в эту больницу лишь потому, что здесь я бываю по нескольку раз в неделю, здесь консультирую и провожу необходимые манипуляции.
– Буду вам признателен.
– Тогда договоримся: три дня вам на решение всех домашних дел и на сборы. Через три дня вы должны доставить Машу сюда, место для неё будет подготовлено.
– Я всё сделаю так, как вы считаете нужным. Если есть нужда в каких-либо лекарствах, даже зарубежных – только скажите.
– У нас есть всё необходимое.
– Я действительно могу достать редкие лекарства за рубежом.
– Это, батенька, излишне. Так как моё имя в мировой практике пульмонологов и фтизиатров что-то ещё значит, всё, что потребуется, я обеспечу.
– Сколько я должен за консультацию, профессор?
Александр Ефимович даже не оскорбился, привык, что благодарные пациенты и их близкие всегда разговор заканчивают таким вопросом, но, строго взглянув на Тимофея поверх очков, сказал:
– Это лишнее. Об этом даже не думайте. Но учтите, это не значит, что Маша ляжет в больницу, и мы что-то исправим кардинально. Мы будем поддерживать её организм, укреплять иммунитет и лечить, но лечить курсами. Так что курсы госпитализации будут повторяться и, предупреждаю, весьма возможно, не один год, к этому нужно теперь приспосабливать всю её и, как я понимаю, вашу жизнь.
– Вы правы профессор. Благодарю вас.
– Но учтите: успех лечения зависит не только от моих усилий, но и от вас, от того, насколько вы сумеете внушить Маше уверенность в благополучном исходе.
– Я это понимаю. Хорошо понимаю.
И вдруг профессор удивил его.
– Тимофей Егорович, вы только подготовкой к пускам занимаетесь или тоже мечтаете полететь?
Тимофей взглянул на него удивлённо, но спрашивать, откуда эта информация, посчитал лишним.
– А почему вы об этом спросили?
– А потому, Тимофей Егорович, что, находясь постоянно рядом с Машей, вы рискуете, и тут нужно делать выбор.
– Нет, Александр Ефимович, при всём желании полёт мне не грозит, меня туда попросту не пустят. Говорят, нужен для науки.
– И правильно. Хватит им профессиональных лётчиков. Ценные кадры нужно беречь.
– А вы считаете меня ценным кадром?
– Во всяком случае, так о вас говорят в Центре. Я ведь там тоже кое-кого из корифеев пользую и некоторым образом участвую в разработке медицинской программы исследований.
Этого Тимофей прежде не знал. Всё стало понятно.
– Благодарю вас, Александр Ефимович. До свидания.
– Учтите: до скорого свидания. Никаких причин задержки я не признаю. Через три дня Маша должна быть здесь.
– Будет сделано, – отрапортовал Тимофей.
Всю дорогу до дома они ехали молча, и только у лифта Маша, взглянув в его как бы закаменевшее лицо, спросила:
– Что? Всё так плохо?
Это был слово в слово вопрос, час назад заданный Тимофеем Рабухину.
– Тебя будут лечить и вылечат, – уверенно сказал Тимофей.
