— Мне все равно. Я вам доверяю. Все равно это не для меня. Я знаю, что все так говорят, но это на самом деле правда. Это для моей дочери, она в очень тяжелом состоянии. В тяжелом психическом состоянии.
— Мне жаль.
— Если бы вы знали, на что я пошла, чтобы добыть этот номер, вы бы попытались мне помочь!
— Простите.
— Прошу вас!
— Мне жаль.
Маделин стала его последней «особой пациенткой». Я увидела ее на похоронах. Она не уехала в Кенору. Или уже вернулась оттуда. Сначала я не узнала ее, потому что на ней была широкополая черная шляпа с горизонтальным пером. Видимо, она взяла эту шляпу взаймы — никак не могла привыкнуть к перу, свисавшему ей на глаза. Она заговорила со мной, стоя среди пришедших на поминки в холле церкви. Я ответила ей то же, что и всем:
— Спасибо, что пришли.
А потом до меня дошло, что она сказала нечто странное:
— Я просто подумала — да не может быть, чтобы вы сладкого не любили.
— Возможно, он не всегда выписывал счета, — говорю я юристу. — Может, он иногда работал бесплатно. Некоторые так поступают, занимаясь благотворительностью.
Юрист уже потихоньку начал привыкать ко мне.
— Может быть, — говорит он.
— Или собственно пожертвования, — говорю я. — Пожертвования, которые он делал, ничего не записывая.
Юрист с минуту пристально смотрит мне в глаза.
— Пожертвования, — повторяет он.
— Ну… Вообще-то, я еще не вскрывала пол в подвале, — говорю я, и он криво улыбается моему легкомыслию.
Миссис Барри официально не увольнялась. Она просто не казала носа. Да и делать-то ничего особенного ей не нужно было, потому что похоронная служба проходила в церкви, а поминки в церковном холле. Она не пришла и на похороны. Никто из ее семейства не появился. Пришло так много людей, что я бы и не заметила, если бы кто-то мне не сказал: «Что-то я не вижу никого из семейства Барри, а вы?»
Я позвонила ей несколько дней спустя, и она сказала:
— Я не пришла на похороны, потому что у меня была очень тяжелая простуда.
Я сказала, что звоню не поэтому. Я сказала, что справилась и все прошло довольно хорошо, но хотелось бы, мол, знать, какие у нее планы.
— О, ну я не вижу необходимости возвращаться теперь.
Я сказала, что она должна прийти и взять из дома что-нибудь себе, на память. К тому времени я уже знала о деньгах и хотела сказать ей, что мне из-за этого неловко. Но не могла подобрать слов.
— Я кое-что оставила у вас, — сказала она. — Приеду и заберу, когда смогу.
И приехала на следующее утро. Оказалось, что забрать она думает швабры, щетки, ведра и бельевую корзину. Было трудно поверить, что ее заботят вполне заменяемые вещи. И трудно поверить, что она забирает их из сентиментальных побуждений, но, может, так оно и было. Этими вещами она пользовалась долгие годы — все годы в этом доме, где она провела больше дневных часов, чем в собственном.
— А еще что-нибудь? — спросила я. — На память?
Она оглядела кухню, пожевывая нижнюю губу. Наверное, так она зажевывала улыбку.
— Думаю, тут больше нет ничего, что мне пригодилось бы.
У меня был наготове чек для нее. Надо было только вписать сумму. Я не могла решить, сколько из пяти тысяч отдать ей. Тысячу? Так я думала. Теперь же сумма показалась мне позорной. Лучше две, решила я.
Я достала чековую книжку, спрятанную мной в ящик стола. Нашла ручку. Вписала четыре тысячи долларов.
— Это вам, — сказала я, — и спасибо за все.
Она взяла чек, мельком взглянула на него и положила в карман. Я подумала, что она, наверное, не смогла разобрать, сколько там. А потом я увидела темный румянец, прилив смущенной, скованной благодарности.
Она ухитрилась ухватить все свое добро одной здоровой рукой. Я открыла ей дверь. Мне очень хотелось сказать ей еще что-нибудь, и я чуть не брякнула: «Извините, что так мало».
Вместо этого я спросила:
— Ваш локоть уже лучше?
— Лучше он уже не будет никогда, — сказала она и пригнула голову, словно опасаясь очередных моих поцелуев. — Ну-большое-спасибо-до-свидания.
Я провожала ее взглядом, пока она шла к машине. Наверное, ее привезла сюда жена племянника?
Но это была не та машина, которую обычно водила племянникова жена. У меня мелькнула мысль, что у миссис Б. появился новый работодатель. Несмотря на больную руку. Новый и богатый наниматель. Вот откуда ее поспешность, ее чуднóе смущение.
Но все-таки именно жена племянника вышла из машины, чтобы помочь миссис Б. с вещами. Я помахала ей, но она была слишком увлечена укладыванием метелок и ведер.
— Шикарная машина! — крикнула я, мне казалось, что обе они оценят такой комплимент.
Я не знала, какой эта машина марки, но была она сверкающей, большой и роскошной. Серебристо-сиреневого цвета.
— О да! — отозвалась жена племянника.
И миссис Барри признательно потупилась.
Дрожа в домашней одежде, терзаясь недоумением и угрызениями совести, я стояла на крыльце и махала вслед удаляющейся машине.
