Театр на Таганке взъярился… заклокотал, забурлил, осерчал. Ночью раздается телефонный звонок. Актриса театра зловещим шепотом в трубку: «Передай своему подлецу…» Естественно, я ничего передавать не стала. Осадок остался отвратительный.
Золотухин сочиняет воззвание, в котором клеймит позором «отбившихся», и почти сразу получает ответ Лёни:
«Минуло всего несколько дней, – и вдруг выяснилось, что ты подписал очередное воззвание, даже не выяснив предмета скандала. Разве вся долгая история наших взаимоотношений, пусть весьма осторожных и не всегда откровенных, не убедила тебя в том, что я – человек открытый? Неужели ты так вот сразу мог поверить, что я посмею бросить камень в дом, где я проработал почти шестнадцать лет? Неужели ты, так много и осмысленно занимающийся литературой, а стало быть, и философией, а стало быть, и вопросами нравственности, мог так легко поверить летучей сплетне о злонамеренности моего выступления в адрес театра?
Неужели ты думаешь, что в сорок лет приятно покидать родные стены? Это ужасно!
Ты распорядился своей судьбой иначе, и я не судил тебя. Досадовал, но не судил. Как же ты мог позволить себе осудить мою печаль, мою жизнь, мою боль, пусть даже высказанную в резкой форме в адрес одного человека? Пусть он дорог тебе как человек и режиссер, – но оставь за мной право иметь к нему личные претензии. Тем более что в адрес ребят я не мог, не хотел, да и не смел высказать ни слова упрека.
Долгое время в ответ на чьи-то упреки в твой адрес я находил в себе силы и благородство отвечать категорически: не смейте в моем присутствии… и т. д. Теперь у меня кончились силы защищать твою двусмысленность и непоследовательность.
Думаешь ты одно – говоришь другое. И так во всем.
Ты написал мне в Будапеште нежнейшее письмо, и я поверил в твою искренность. Но уже через десять дней, находясь в Сибири, ты в присутствии ребенка позволил говорить обо мне мерзости.
Где ты настоящий, Валерий? Да и есть ли ты? Ты стал прохиндействовать не только в жизни, но и в искусстве, а это уже совсем худо.
Это последнее мое к тебе письмо. Я тебе не судья, живи как знаешь.
Шли дни, недели, месяцы, страсти поутихли. И пусть некоторая напряженность оставалась, но на сцене Театра на Таганке стали появляться новые спектакли, по поводу которых в многочисленных газетах выходили хвалебные рецензии…
А вот любимовские спектакли были лишены подобных «праздников», положительных откликов на них в прессе того времени было крайне мало.
13 января 1987 года уходит из жизни Анатолий Эфрос – Царствие ему Небесное…
Никогда не понимала, почему Лёня винил себя в смерти А.В. Эфроса. Ну не уход же его в театр «Современник», где он прочитал на юбилее театра стихотворение, убил Анатолия Васильевича?!
