Рассказ Эстрельи стал теперь более связным. Она говорила, что не помнит, сколько раз встречалась с Анхелем, что не понимает разницы между воспоминаниями о встречах с ним и самими этими встречами и что единственное, в чем она уверена, так это в том, что привязалась к Анхелю с первой минуты. Она не могла описать это чувство словами, но раньше она никогда не хотела близости ни с кем, а сейчас все изменилось. Сейчас она испытывала постоянную тревогу и постоянную радость. Фьямме вспомнилось итальянское слово giogia, слышанное ею от деда. Эстрелья говорила о том, что уже предчувствие встреч наполняло ее жизненной силой — чем ближе был час свидания с Анхелем, тем сильнее билось ее сердце. Можно было видеть, как ткань блузки подрагивает в такт его ударам. Она уже не раз замечала, как сотрудники смотрят на нее с удивлением, хотя и не решаются ничего ей сказать, и знала, что гул маятника, оглушавший ее каждый чет-верг, исходил из ее сердца, которое рвалось из груди.
Ее душа начинала готовиться еще накануне. Эстрелья теряла аппетит, не могла даже сглотнуть слюну. Поминутно смотрела на часы, желая только одного: чтобы как можно скорее наступило шесть вечера, а когда они с Анхелем были вместе, эти же часы, что приблизили встречу, становились для Эстрельи злейшими врагами, потому что теперь они с каждой минутой приближали час расставания. Она любила Анхеля всем сердцем. Она желала его.
Рассказывая обо всем этом, Эстрелья поняла, что совсем запуталась — с одной стороны, ей хотелось полноты счастья: хотелось засыпать и просыпаться рядом с ним, всюду сопровождать его — одним словом, жить одной с ним жизнью. Но с другой стороны, она слишком хорошо помнила свое неудачное замужество, и эти воспоминания заставляли ее вздрагивать от ужаса. Фьямма понимала страх Эстрельи, и чтобы усилить ее желание стать ближе к новому возлюбленному, спросила, чем он занимается. Эстрелья не знала, что ей ответить. Она действительно ничего не знала об Анхеле, кроме того, как он умеет шептать нежные слова, как целует ее и как обнимает. Больше ей ничего не было известно.
Тогда Фьямма попросила, чтобы она описала как можно более подробно какое-нибудь из свиданий. И сама же попалась в ловушку: теперь, сама того не сознавая, она зависела от этой истории, оживлявшей ее увядшие с годами чувства. Эстрелья говорила, и обе они — пациентка и врач — закрывали глаза и плыли, словно уносимые течением любви. Фьямма завидовала Эстрелье белой завистью. Она многое отдала бы, чтобы побыть на месте Эстрельи один лишь вечер, опьянеть от любви, как она. На минуту она забыла свою роль и полностью встала на место пациентки — сделала то, чего никогда в жизни не должен делать человек ее профессии. Но то, что Фьямма слышала, было так прекрасно, что она позволила себе эту слабость, сама себе мысленно выдав разрешение на мечту. Фьямма представила себе, что она и есть Эстрелья. Это она никак не могла нацеловаться на прощанье, это она, теряя голову от любви, целовала Анхеля у входа в часовню... Она пережила то, что рассказывала ей Эстрелья: боль расставания ровно в десять, когда любимый убегает, будто Золушка, оставляя у нее на губах вкус поцелуя, а в груди — жар последнего, самого крепкого объятия.
