Они присоединились к толпе и под звуки гимнов начали медленно продвигаться вперед. Но им не повезло: они были уже почти у цели, когда от свечи, которую несла Эстрелья, вдруг вспыхнула прическа шагавшей впереди дамы. Дама беспрестанно повторяла, что пахнет паленым, не подозревая, откуда идет этот запах. На ее счастье, начинающийся пожар заметили с одного из балконов, откуда на даму опрокинули ведро ледяной воды, вымочившей не только ее, но и Анхеля с Эстрельей. Так они добрались до подъезда — промокшие, влюбленные, со свечами, с которых стекал не только воск, но и вода. Добирались они больше часа.
Эстрелья открыла дверь подъезда и жестом пригласила Анхеля войти. Он заколебался, но толпа втолкнула его в подъезд, не дожидаясь, пока он примет решение. Уйти ему сейчас не удалось бы — процессия запрудила всю улицу. Да и куда, собственно, он пошел бы в таком виде: насквозь промокший, грязный, пропахший дымом. Он засмеялся — положение безвыходное. Да и сдерживать себя он больше не мог. Настала минута, когда он уже не мог "не делать этого". Так что решительным жестом он стряхнул с рубашки прилипшие кусочки воска и отбросил все сомнения. Они вошли в лифт, посмотрели друг на друга и залились смехом. Смех, правда, был немного нервным — за ним скрывалось ожидание того, что неминуемо должно было случиться, и страх перед ним.
Эстрелья, как могла (губы Анхеля мешали ей говорить), рассказала, что разведена, что уже три года живет одна. Он закрывал ей рот поцелуями и ничего не хотел слушать. В квартире было темно. Эстрелья за руку довела его до сводчатой комнаты, полной ангелов, которые поразили Фьямму двумя месяцами раньше. Там она зажгла свет, и из темноты выступили выцветшие ангелы в золотых ореолах. Анхель застыл, пораженный их красотой. Пока он потрясенно молчал, оглядывая стены и потолок, Эстрелья принесла первое, что попалось под руку, — виски. Она налила стакан Анхелю, и он жадно схватил его, хотя к спиртному был всегда равнодушен. Ему просто необходимо было выпить — у него пересохло в горле и на лбу выступил пот. Он нервничал: ему предстояло впервые изменить жене. Он смотрел на Эстрелью, и она виделась ему такой прелестной, такой юной! Он не видел лишь одного — что ей тоже было страшно. Это был страх, понять который мог только человек, переживший то же, что пережила Эстрелья: страх перед разочарованием. Чтобы заглушить его, Эстрелья залпом осушила свой стакан и почувствовала, как алкоголь словно огнем прожег ей горло и опускается ниже, сжигая все, даже подвязку на ее чулке.
Виски придало Эстрелье смелости. Она подошла к Анхелю, который тоже сделал большой глоток из своего стакана.
Когда Эстрелья приближалась к Анхелю, он впервые обратил внимание на то, какие у нее длинные и красивые ноги. Ему захотелось прикоснуться к ним, провести по ним рукой. Он начал медленно, одну за другой, расстегивать пуговицы на ее блузке. Открылась длинная шея — Анхель целовал ее, и кожа подрагивала под его губами, — потом он впервые увидел ее грудь. Он провел большим пальцем по розовым окружностям, и Эстрелья застонала. Они обнялись и, дрожа от желания и страха, не зажигая света, направились в спальню. Мартин нашарил в темноте выключатель, зажег ночник и замер: на него в упор смотрел со стены ангел в голубых одеждах. В глазах ангела он прочел осуждение.
Это был тот самый ангел, что за несколько месяцев до того упал на Фьямму. Тот самый ангел, который причинил ей боль. Тот самый, что так нежно улыбался Фьямме в злополучный день, прощаясь с нею.
Мартин не смог выдержать его взгляда. Он опустил глаза и протянул руки к Эстрелье. Сейчас он не хотел думать ни о чем, кроме нее.
Мартин опоздал на ужин. И был совсем не похож на себя. Он показался Фьямме подавленным и усталым. И каким-то чужим. Но она воздержалась от расспросов: она слишком хорошо знала мужа и понимала, что сейчас его лучше ни о чем не спрашивать. Мартин часто повторял: "Прибереги свои вопросы для пациентов, а мне психоаналитик не нужен". Они несколько раз меняли тему разговора, пока не заговорили о пробках, возникших из-за организованной алькальдом процессии, и Мартин воспользовался этим, чтобы объяснить причину своего опоздания — он ничего не мог поделать: в центре все улицы были перекрыты.
