Ледяной ветер в тот вечер особенно свирепствовал на улицах Гармендии, обрушивая известку с карнизов домов, переворачивая урны для мусора, срывая с места все, что попадалось ему на пути. Он повернул некоторые дорожные знаки. И теперь одни, вместо того, чтобы указывать направо, указывали налево, а другие, вместо того, чтобы указывать налево, указывали направо. Знаки, предписывающие остановиться, ветер просто унес неизвестно куда, и светофоры словно взбесились, а от автомобильных гудков можно было оглохнуть. Кроме того, то тут, то там, перекрывая друг друга, включались сирены пожарных, полиции и "скорой помощи". А с балконов срывались горшки с засохшими геранями, грозя пробить голову случайному пешеходу.
Несмотря на весь этот хаос, Фьямма не стала отменять ужин.
Дома царила неуютная тишина. Фьямма разделась, как автомат, встала под душ, и по лицу ее потекли струи воды и потоки слез. Как же так получилось? Как могли они не заметить, что любовь ушла? Как могли допустить это?
Фьямма чувствовала себя беспомощной и ни на что не способной. Ее охватил страх: обстоятельства вынуждали ее к тому решению, которое она вынашивала столько бессонных ночей и так и не смогла принять. Неподвижно стоя перед открытым шкафом, она лихорадочно копалась в своем прошлом, становясь с каждой минутой все несчастнее. Она не знала, что ей делать. Точнее, знала, но понимала, что сделать это будет очень больно. Простояв так полчаса, она собрала всю свою гордость и вышла из дому, закутавшись, как в черную накидку, в собственную боль и тоску. На холодном ветру ее последняя слеза заледенела и скатилась со щеки крохотным бриллиантом.
В ресторан Фьямма пришла в десять. На их обычным столике, в правом углу, горела свеча, и Мартин поднялся ей навстречу, вопросительно глядя в глаза. Фьямма ответила ему пустым взглядом, каким смотрят на незнакомого соседа по столу, и, чтобы избежать иудина поцелуя, изобразила вежливую улыбку.
Сев, она поняла, что ей будет очень трудно вынести ужасную боль, которая через минуту обрушится на нее. Несмотря ни на что, она чувствовала, что ее тянет к Мартину так же, как в тот далекий день, когда они впервые встретились. Но обида помогла Фьямме справиться с собой: Мартин изменил ей, и измена делала его отвратительным.
Как всегда, прежде чем начать разговор, они заказали две двойные "Маргариты". В тот вечер Фьямма казалась Мартину непохожей на себя. Побледневшая от печали, она чем-то напоминала ему мраморную статую. Отчужденность сделала ее удивительно красивой. Чтобы избежать тягостного молчания, Мартин рассказал о том, в какую историю он влип с передовицей и какая гнетущая обстановка воцарилась с тех пор в редакции. Фьямма слушала его, не веря ни одному слову. Она утратила последнее — доверие.
Каждый раз, когда Фьямма открывала рот, чтобы заговорить о том, ради чего пришла, она заговаривала о другом, словно ее подсознание не давало ей сделать последнего шага. В какой-то момент ей даже показалось, что лучше будет все забыть и попытаться начать их с Мартином жизнь заново, но она подумала о Давиде и решила, что возникшее вдруг желание остаться с мужем — лишь память о давнишнем желании прожить рядом с Мартином всю жизнь. Она снова вспомнила сцены, которые пересказывала ей Эстрелья, — нет, ее муж не заслуживает ни жалости, ни пощады.
Фьямма перемешала салат — помидор оказался на месте "моццареллы", — пересчитала листики базилика и кресс-салата, украшавшие блюдо, но так ничего и не попробовала. Она подбирала слова, чтобы начать разговор, и когда наконец подобрала, Мартин опередил ее, заговорив первым. Ей осталось лишь слушать.
Мартин хорошо подготовился. Он начал с того, что в последние годы они жили не очень хорошо, а между тем каждый из них имеет право на счастье. Он особенно настаивал на том, что право быть счастливой имеет Фьямма. Потом заговорил о том, что их чувства друг к другу уже давно остыли и на смену им пришла привычка. Напомнил об огромном несходстве между ними, о многочасовых спорах, ссорах, о множестве дел, которые они пытались делать вместе, но бросали, не получая от них никакого удовольствия, о том, как тщетно пытались заполнить пустоту, о скучных завтраках и унылых выходных. Не забыл упомянуть и о последней поездке на остров Бура. Он даже осмелился намекнуть, что виновата в ухудшении их отношений именно она, Фьямма. Сказал, что им обоим следует хорошенько все обдумать... Что он очень любит ее, но это другая любовь... Что его влюбленность прошла... Внутри у Фьяммы все кричало от боли и гнева, но она, как всегда в минуты сильного волнения, не произнесла ни звука. Она могла одним словом разрушить шаткие построения, возводимые Мартином, но вызванная эмоциональным напряжением последних дней каталепсия превратила ее в каменное изваяние.
