Утром в пять утра, внезапно проснувшись от разрывающей моё сердце боли, я купила билет на самолёт на ближайший день и сообщила об этом мужу.
– Да, это трагедия, драма, – констатировал угрюмо Удо, который пришёл к нам по просьбе Йенса в качестве группы поддержки, чтобы убедить меня остаться. Я сидела в кресле, закутавшись в плед, с зарёванными глазами, бледная, безо всякого макияжа. Так начинались дни моего персонального ада в Бад Бодентайхе.
– Карстен – идиот, – говорил мой муж, пытаясь успокоить меня. – У него никогда не будет такой красивой и умной женщины, как вы.
Это совершенно не утешало меня. Будь он тысячу раз идиотом, я любила его, и только он сейчас мог меня спасти от боли, разрывающей моё сердце.
– Он всё же любит вас, – увещевал меня Йенс. – Но вы сами все испортили своими угрозами уехать, поэтому он заблокировал свою любовь. А теперь вы совершаете новую ошибку, опять собираясь уехать.
– Что за бред, как можно заблокировать любовь? – плакала я. – Да, я хотела уехать, но он просил меня остаться, и я осталась. Я сделала так, как он хотел! Я доказала ему мою любовь тем, что осталась, а в ответ он не приходит ко мне и говорит, что больше не любит. Теперь мне действительно нет резона оставаться здесь.
– Он не сказал, что не любит, – возразил муж. – Он всего лишь сказал, что его любовь стала меньше.
Разговоры из пустого в порожнее, споры о понятиях, осложненные трудностями перевода. Любовь ушла или уменьшилась, или заблокирована, – какая, по большому счету, разница? Нашей прежней любви больше нет, и я не могу написать Карстену ни строчки. Я исключена из списка его контактов – это ли не свидетельство того, что я больше ничего не значу для него? Он, который отвечал на каждое моё письмо моментально, теперь не боится оскорбить меня тем, что полностью игнорирует меня, я – аутсайдер, нежелательный абонент. Я – его чёрный список.
Муж сохранял позитивный настрой и спокойствие, но я, отчетливо осознавая, что все летит к чертям, не только не разделяла его оптимизма, но была в ярости от того, что он не понимает и не видит очевидного.
Внезапно пришло сообщение от Карстена: «Я на процедурах в Бад Бевензене, но я обязательно приду к вам обоим завтра вечером. Йенс, пожалуйста, пусть она дождется меня, не дайте ей уехать!»
– Что я говорил, – воскликнул муж. – Он любит вас, и он придёт к нам завтра и все объяснит, а вы собрались улетать!
Стоит ли говорить, что уговоры Йенса и Удо были больше не нужны. Конечно, я снова осталась. Я сдала билет, обменяв его на июль, когда мне нужно было планово ехать в Москву, чтобы помочь моему сыну подать документы в университет. Я потеряла на обмене 11 тысяч рублей. И я снова ждала Карстена. Но на следующий день он не пришёл. Как и в последующие дни тоже.
Вся наша прежняя жизнь – не только моя, но и Йенса – была подчинена нашим с Карстеном свиданиям или подготовке к ним. Теперь образовалась мучительная пустота.
Я училась жить в новой действительности. Без Карстена, в полной изоляции от него, не имея возможности написать ему и без надежды получить весточку от него. Теперь вся скупая информация шла только через Йенса, который передавал мне короткие известия о том, что Карстен написал ему. Йенс пересылал мне эти письма, и я жадно вчитывалась в строки, ища в них что-то обнадеживающее для меня. Я не знаю, все ли письма пересылал мне мой муж, я не могла это проверить. Иногда в этих сообщениях Карстен давал обещание прийти, и я снова воспаряла на крыльях надежды, но он ни разу не исполнил своего обещания.