– Ужасные шрамы, правда? – Голос ее был непривычно высоким и напряженным от волнения. – Я пыталась заставить лошадь перепрыгнуть через слишком большое количество заборов. – Она опустила рубашку. – Вернее, это был забор и ручей. И я приземлилась в чаще высохшего кустарника. Отец был в бешенстве. – Руки у нее дрожали, но она опять натянула простыню до самой шеи. Теперь, начав говорить, она, казалось, не в состоянии была остановиться. – Я не знаю, что было хуже – выслушивать его разгневанные нравоучения или терпеть боль, когда он зашивал меня. Он чертыхался, уверял, что я доведу его до смерти, если только раньше не погублю сама себя. А после того, как я сломала руку, он решил, что мне повезло, так как отец у меня оказался доктором, особенно если я и в дальнейшем собираюсь калечить себя.
– Хватит, Анджела. Почему вы не остановили меня? – Этот вопрос прервал ее нервный монолог.
Она разозлилась, не желая брать на себя всю вину за произошедшее.
– Остановить? Как я могла остановить вас? Вы тяжелее и намного сильнее меня. – Она не могла вслух признаться в том, что его руки и губы лишили ее всякой возможности сопротивляться.
– Как это могло случиться? – Теперь он в недоумении ходил по комнате. Разноцветное одеяло болталось вокруг его длинных ног. – Боже мой, я же жених вашей сестры. Я люблю Сабрину.
– Я знаю.
Эти спокойно произнесенные Анджелой слова заставили его остановиться и подойти к ней. Он присел на край кровати, уперся локтями в колени и опустил голову на руки. Тишину в комнате нарушало только щебетание птиц за окном.
Она смотрела на его опущенную голову, и ей безумно хотелось утешить его, но она понимала, что если коснется его сейчас, то уже никогда не позволит ему уйти.
– Мы должны пожениться. – Эти его слова прорезали утреннюю тишину.
Ей необходимо было находиться на каком-то расстоянии от опасного искушения. Выскользнув из кровати, она подошла к французской двери, ведущей в заднюю галерею. Босыми ногами Анджела ощущала прохладу деревянного пола. Отодвинув занавески, она подумала о том, что их обязательно надо будет заменить, когда они с тетей Джулией вернутся из Пенсильвании.
За окном утреннее солнце освещало когда-то процветавшую землю. Серый туман скрывал разрушения, совершенные федеральными властями, пытавшимися в течение трех лет оккупации поставить ее любимый Средний Теннесси на колени.
Но мир принес и свои проблемы.
Клятва верности, вина за покушение на президента, беззаконие... Иногда она была рада, что ее отец не дожил до того, чтобы увидеть разоренной свою родину. В ее поле зрения попал Джексон, виляющий хвостом. Он стоял рядом с мужчиной под тенью большого дерева. Если Джексон принял его как своего, можно было ничего не опасаться. Но Анджела не могла понять, кто это. Она наклонилась ближе к двери, прищурилась и внимательно всматривалась в фигуру мужчины.
– Не может быть! – Она открыла дверь, хотела выйти, потом вспомнила, что на ней была одна ночная рубашка, остановилась и добавила: – Я сейчас спущусь вниз.
Рэнсом поднял голову как раз в тот момент, когда Анджела подбежала к кровати и разыскала на ней свою шаль.
– Мы обсудим это все попозже, – проговорила она через плечо, набросив шаль и выбегая из комнаты.
Шаль закрывала ее спину только до половины. А ночная рубашка, ставшая прозрачной от времени и бесконечных стирок, облегала нижнюю часть ее тела. И если этого было недостаточно для привлечения внимания мужчины, то ее красивые черные волосы спускались на шаль и рубашку и заманчиво шевелились при каждом ее шаге.
Он облизнул свои губы и вспомнил вкус ее губ.
Потом она исчезла. На полу, на том месте, где она только что стояла, осталась старая фиолетовая ленточка. Он наклонился, поднял ее и скомкал тонкую ткань в руке.
Она притягивала его. После всего, что произошло между ними, и всего, что было сказано, ему хотелось обладать ею, сестрой его любимой Сабрины.
Шаги ее босых ног не были слышны, но он предполагал, что она зашла в свою комнату. Через несколько мгновений он услышал стук ее туфель по лестнице.
Он подошел к французской двери как раз вовремя, чтобы увидеть, как она пробежала через двор и оказалась в объятиях стоявшего там мужчины. Поля шляпы скрывали его лицо, не позволяя Рэнсому определить, кто это. Рэнсому не нравилась его собственная реакция на присутствие Анджелы так же, как не нравилось то, что другой мужчина обнимал ее.
Тихо выругавшись, он бросил на пол лоскутное одеяло и взял свои штаны. Потом остановился, снял верхнюю простыню с кровати и почувствовал сладкий аромат желания и жасмина. Однако на постели не было следов утраченной девственности. Может быть, Анджела не плакала и не обвиняла его потому, что эта близость не была для нее первой?