И пока Терезия жила в атмосфере совершенной любви с Огюстом де Ламоттом, Бордо охватила прекрасная революционная лихорадка. Люди вооружались пиками, ружьями, пистолетами, собирались толпами и скандировали «Смерть тиранам!», переименовывали улицы, распевая «Са ира», бросали на землю произведения искусства, громили церковные дома, сбивали головы галло-романским статуям, вешали функционеров, доставали из земли полуистлевшие трупы аристократов только для того, чтобы плюнуть им в лицо, ходили коллективно мочиться на церкви, короче, с большим воодушевлением и размахом готовились создать новую Францию.
Естественно, что жительницы Бордо, не отставая от женщин других регионов страны, были в первую очередь заражены этим политическим вирусом.
«Можно было видеть, — писал Орельян Виви, — как супруги покидали семейный очаг, забывая про детей и домашние дела, и собирались на площадях, где самые смелые из них возбуждали ошалевшую толпу речами на темы всех злободневных вопросов с красноречием, восхищавшим всех, кто их слушал. Зрелище это было одновременно смешным и достойным сожаления»[212].
Вскоре эти очаровательные особы основали политический клуб под названием «Женщины — друзья Конституции». И теперь можно было видеть, как члены этого клуба, вооружившись пиками и ружьями, упражнялись в обращении с оружием на площадях с криками:
— Смерть ядовитым гадам!..
Это любопытное оскорбление высказывалось обезумевшими санкюлотками Жиронды в адрес непокорного духовенства. Некоторые из патриоток выдвигали весьма странные предложения для того, чтобы избавиться от священников, отказавшихся присягнуть Конституции.
— Я предлагаю, — заявила, например, гражданка Ле, непотребная девица, — чтобы все департаменты взяли на себя расходы по отправке всех священников к королю Марокко…
Можно подумать, что тому, бедному, и без этого хлопот было мало…
И вот в июне 1793 года всех этих пламенных революционерок потрясла новость, пришедшая из Парижа: там были арестованы все депутаты от Жиронды…
Это решение вызвало большие волнения в Бордо. Все сторонники и сторонницы Революции, естественно, приняли сторону своих представителей и немедленно объявили себя противниками Робеспьера. Потрясая пиками, которыми накануне они угрожали аристократам, они объявили о своем намерении основать в Бурже новый, Национальный Конвент, а также о неповиновении диктатуре Парижа.
Вскоре и другие департаменты, последовав примеру Жиронды, поднялись против Конвента и заявили о своем намерении остановить Революцию и разнести Париж.
Давнему соперничеству между провинциальными городами и столицей суждено было породить движение, которое получило название «федерализма». Почти две трети Франции выступили против Конвента. Крестьяне Севенна, как и жители Вандеи, встали под белый стяг монархии. В Бордо не был претворен в жизнь ни один из декретов Конвента. В Кане, в Лионе, в Марселе снова появились королевские лилии. Казалось, дело Революции было проиграно.
И тогда перепуганный Робеспьер и его друзья послали во все непокорные города своих комиссаров, наделенных неограниченными полномочиями.
В Бордо прибыл самый кровожадный, самый яростный, самый неразборчивый в средствах.
Звали его Жан-Ламбер Тальен.
Этот бывший типографский рабочий проявил такую жестокость во время сентябрьской резни, что восхищенный и признательный Конвент назначил его, двадцатишестилетнего, членом Комитета общественной безопасности. И именно в этом качестве он был назначен комиссаром, которому было поручено подавить контрреволюционные волнения в Жиронде.
Не обладая выдающимися ораторскими способностями — за блеклые речи его все называли «краном теплой воды», — он не собирался убеждать бордосцев словами, сразу же по приезде он велел установить на Национальной площади города гильотину и приговорил к смертной казни столько людей, что через три дня палач, изнемогая, запросил пощады…
Насмерть перепуганные бордосцы позакрывались в своих домах. Для того чтобы заставить их выйти из своих убежищ, Тальен решил сжечь часть города. Но претворению в жизнь этого ужасного плана, к счастью, помешал Брюн.
Тогда комиссар Конвента приступил к повальным обыскам, не прекращавшимся и ночью. Всякая подозрительная личность арестовывалась, и, как повествует один из авторов мемуаров, «головы падали с людей, словно яблоки с яблони, раскачиваемой сильным осенним ветром»…
Не зная сожаления, бесчувственный к геройству, великодушию друзей и родственников своих жертв, Тальен дошел до того, что 25 октября велел расклеить на стенах домов следующее объявление:
«Гражданки или же другие лица, которые будут приходить ходатайствовать за арестованных или же добиваться снисхождения к ним, будут рассматриваться как подозреваемые с соответствующими выводами».
Однако же, несмотря на это предупреждение, 13 ноября, когда весь город трясся от страха, в Комитет управления поступило прошение о снятии печатей с особняка вдовы Буайе-Фонфреда, жирондиста, гильотинированного в Париже 31 октября.
