– Помилуйте, как не замечают! Текинцы нередко подъезжают к линии, трогают пальцами проволоку, качают головами и уезжают обратно. По их предположениям, мы ведем проволоку ради одной хитрости, а в чем она заключается, они не знают.
Новые посетители бильярдной принесли новые материалы корреспонденту.
– Помилуйте, да я на месте этого азиата попросил бы генеральский чин, двенадцать тысяч пенсии, а тогда хоть и в Калугу.
– Это так говорится, а посидели бы вы на его войлоке…
– Да ведь он ест одни дыни и рисовый плов.
– А право рубить головы и выбирать все, что получше, из женского пола?
– Женский пол, это точно… если взять Калугу… но разве у них есть гаремы?
– Да вы о ком говорите?
– Разумеется, о Тыкма-сардаре.
– Помилуйте, мы начали беседу о бухарском эмире, а вы свели на текинского сардара. Само собою разумеется, что на месте последнего и я бы охотно в Калугу…
Один из посетителей, стоявший, по-видимому, у корня событий, укорял однокашника в недостатке к нему доверие:
– Вот все вы, штабные, на один лад: или моменты, или секреты.
– Да разве я секретничаю?
– А вот хотя бы насчет отряда?
– И насчет отряда не секретничаю! У нас около двадцати тысяч, а если исключить убыль ранеными, убитыми, на этапы и госпиталя, то из двадцати подойдут к штурму не более восьми тысяч штыков и сабель.
– Маловато.
– Однако прибавь к ним восемьдесят орудий!
В разгар этих признаний в бильярдной появился старший чин. Молодежь замолкла.
– Господа офицеры! – раздался зычный голос бранного воеводы. – Я должен предупредить, что командующий строжайше запрещает разговоры в общественных местах о числе войск и о плане вторжения. Того требует успех войны. Будьте же осторожны. Иованес, собачий сын!
Появился Иованес.
– Кто у тебя в номерах?
– Один английский человек, а другой просто человек из Тифлиса…
– Подай паспорта и приведи сюда человека из Тифлиса.
Ревизия паспортов перешла в дальнюю каморку гостиницы, служившую кладовой для гастрономии и спальней хозяина Здесь всегда был наготове флакон весьма затейливого вида. У порога в позах, говоривших о готовности выслушать всякое приказание, предстояли хозяин гостиницы и его квартирант Якуб-бай. Последний игриво, как человек со спокойной совестью, перебирал висевшие у его пояса кавказские побрякушки.
– Ты, собачий сын, кто и откуда? – спросил его не без пристрастия бранный воевода.
Пристрастие его выразилось в том, что он передернул нагайку, картинно висевшую через его плечо на серебряной тесьме.
– Мы вольный человек с Кавказа, – ответил Якуб-бай тоном, не допускавшим никаких обид. – Мы желаем похвалу себе получить.
– А вот я похвалю тебя, – заметил воевода, указывая на нагайку.
– Нет, господин полковник, мы настоящие похвалы стараемся заслужить. Наш капитал всему Кавказу известен.
– Иованес?
– Господин полковник, действительно, у его папаши…
– Чего же ради ты, вольный сын Кавказа, связался с этим пьяным английским проходимцем? Что у вас за дружба? Когда и где вы познакомились?
– Мы познакомились здесь, за перегородкой. Он спросил: образованный вы человек? Образованный. Понимаете по-английски? Понимаем. Теперь мы сидим и разговариваем.
– Пишет ли он письма и кому?
– Писем он не пишет, а портреты рисует. Казака увидит – нарисует, верблюда увидит – нарисует.
«Маленький бы обыск у него произвести! – мелькнуло в голове воеводы. – Но и то сказать, паспорт его в порядке, а Баранок об обыске ни слова…»
– Ты, вольный человек с Кавказа, слушай в оба! – заключил свои размышления воевода. – Если ты заметишь, что твой образованный друг пишет письма, или делает заметки, или посылает людей в степь… это главное… то тотчас же мне доложить. Понял? Ступай, а ты, Иованес, останься.
По уходе Якуб-бая Иованес сел без приглашения.
– Будь настороже, твой англичанин на особой примете у командующего. Роскошно ли он живет?
– Никакой роскоши, господин полковник, никакой. Первые дни он платил персидскими туманами, потом кранами, а теперь пьет и не платит. Веришь ли, если бы наше море было из одного коньяка, он вытянул бы его до капли.
– Прекрасно, давай ему коньяку, сколько он потребует, – деньги получишь от меня.
Иованес недоверчиво посмотрел на воеводу.
– От меня! – подтвердил воевода, поправляя нагайку. – И когда он войдет в безобразие, отведи его на майдан, куда собирается разная здешняя сволочь. Понял?
Вскоре громовой голос воеводы слышался уже на крыльце гостиницы:
– Так ты, Иованес, собачий сын, помни, о чем я говорил! Господ офицеров не обижать, котлет с мухами не подавать! При малейшей жалобе я заставлю тебя вплавь перебраться на тот берег моря.
С этим нравоучением воевода, решительно напоминавший театрального Мазепу, вскочил на коня и поскакал с надеждой повеличаться еще где-нибудь нагайкой и пряными словами.
– А что, Иованес, влетело? Смотри, чтобы он тебя не повесил, он у нас строгий! – заметила молодежь своему кормильцу.
– Нам такой человек, как господин полковник, нужно, – отвечал Иованес наивной молодежи. – Повесить он не может, а хорошего страху от него много.
