Петр не знал, спал он или нет: когда Уля вдруг заговорила с ним голосом Аленки, он невольно насторожился, уже сомневаясь, сон все это или явь. Он сделал над собой усилие, чтобы очнуться совсем, но тут внезапно Уля исчезла, а лунный свет, ярко освещенное из окна крыльцо, пламенеющая от него щека и даже звездочка на гребешке — все это каким-то чудом осталось, как во сне.
Только вместо Ульяны на крыльце теперь стояла его Аленка и, пожимаясь от ночной прохлады, тревожно допытывалась:
— Ты почему, папа, не спишь? Что-нибудь страшное на дороге случилось?
Окончательно поняв, что он из своего летучего сновидения опять вернулся на землю, к своей неизживной беде, он невольно с сожалением взглянул на луну, на слабо мерцающие в ее свете звезды, будто он только-только побывал там и его насильно вернула оттуда Аленка.
О, как ему захотелось в этот миг начистоту поведать дочери почему он не спит, по-человечески сказать ей, что страшное в эту лунную ночь случилось не на железной дороге, а претерпела, кажется, уж окончательное, непоправимое и страшное крушение вся его жизненная дорога… Кому ж это сказать, как не ей? Ведь она его любимая и единственная дочь; и она давным-давно так его не называла: отец, папа! Но это было только один миг, а в следующий досужая память уже без спроса и молниеносно подсунула ему непоколебимую, как выразился Виталий, «кочку зрения» Аленки…
Когда он, минуту спустя, снова посмотрел на землю, на крыльцо, его взгляд упал на все еще ждущую ответа дочь и он даже короче, суше и холоднее, чем хотелось ему сейчас, сказал ей:
— Иди и спи спокойно. А на железке пока все в порядке, ничего на дороге не случилось…
Нетвердо ступая босыми ногами, даже пошатываясь, Аленка молча и удовлетворенно сошла со ступенек крыльца. Медленно скрылась за углом дома. Через минуту, обойдя его кругом, бесшумно появилась с противоположной стороны. Сонно зашла на крыльцо и с минуту рассеянно постояла на нем — вся залитая неверным лимонным светом: видная, крупная, ладная. Повернувшись к луне, с хрустом потянулась перед ней. Опять сколько-то времени с томной, все более и более иронической улыбкой всматривалась в ее загадочный лик: быть может, уже сомневаясь спросонок чтоб можно было прошагать по ней землянам, людям. По-видимому, уже досыпая на ходу, снова вспомнила что-то очень приятное, тоже как-то связанное с луной; и, уходя в будку, опять приглушенно и счастливо засмеялась. И наверное без минуты промедления улеглась досматривать свои сладкие сны, потому что свет в окне мгновенно погас.
Он проводил ее глазами и долго сидел не шелохнувшись, не зная сновидение ли его посетило или от страшной устали и тяжкости он уже грезит наяву? Думал, как потрясающе, оказывается, похожа Аленка на молодую цветущую Ульяну: и чистым красивым лицом, и полным статным корпусом, и гордой осанкой и точь-в-точь такая же она, как была в юности Уля, рослая, сероглазая и русоволосая…
Но тогда почему же она, совершенно вылитая в мать физически, вовсе не унаследовала ее доброты и великодушия и, теперь хоть самому-то себе надо сказать честно и прямо: необычной силы ее глубокого жизнелюбивого характера? Почему выросла его Аленка такой трудной, черствой, холодной, с каким-то мелким, уже заметно вывихнутым, бездушным, себялюбивым эгоистическим характером?
Неужели потому, что Ульяна так долго была лишена возможности влиять на нее полностью? Или так просто передается сходство и родство только физическое, а духовное лишь прививается, воспитывается, приобщается, накапливается и впитывается капелька по капельке и даже благоприобретается с самого нежного возраста? А долгое тяжкое состояние Ульяны, все сложное и трагическое, что снежной лавиной свалилось на семью, очень и очень помешало этому? И потому, что всем в семье было трудно, в результате именно этих тяжких обстоятельств и у самой Аленки и жизнь и характер сложились трудные?
А, быть может, если взять самое последнее время, он сам незаметно оказался тут больше всего виноват? Ведь ко всему и без того сложному и трагическому в семье, он сам под конец, кажется, невольно, но изрядно подбавил и сложности и трудности? Но почему ж тогда Марине посчастливилось вырастить такого доброго и душевного паренька?
И опять смутно понял он, что и это не теперь, не сейчас ему решать, а быть может, даже всей оставшейся жизнью. В его утомленном, точно окоченевшем от бессонницы и устали мозгу и это сейчас никак не хотело поддаваться, будто нарочно ускользало от окончательного осмысливания. И тем не менее, он опять не мог, не хотел противиться своему страстному желанию разобраться и тут немедленно: долго упрямо старался додумать и здесь все разом и до конца. Пока не изнемог уж окончательно и, низко уронив взлохмаченную голову, не забылся сидя на своем чурбаке тревожным, тяжелым сном.
