Он был злым, ужасно злым, но сам Николас не мог припомнить, был ли он когда-нибудь другим. Его тело было невероятно худым, кожа оливкового цвета туго обтягивала скулы, живот запал, и ребра проглядывали сквозь ветхую рубашку.
Он стоял на выжженной траве холма, венчающего остров Гидра, а одетый в черное монах заунывно читал молитвы. Море было похоже на темно-голубое зеркало, вдалеке, там, где была Греция, в легкой дымке виднелись Пелопоннесские горы. Тело последней из его младших сестер наконец-то обрело покой в скорбной могиле. Мать тяжело опиралась на него, ее маленькая фигурка была одета в траур, а глаза покраснели от бесконечных слез.
Но Николас Станополис не заплачет. В свои шестнадцать лет он уже был главой семьи. Прошло чуть менее года с тех пор, как его отец вместе с восемью другими греческими рыбаками, обвиненными в оказании помощи партизанам в горах, был жестоко убит. Николас никогда не забудет тот ужасный день.
Внизу, в порту, где лениво покачивалось несколько лодок, легонько натягивая удерживающие их веревки, он видел, как в центре площади с остервенением избивали несколько человек, нанося им удары прикладами винтовок и превращая их лица в кровавое месиво. Всех жителей Гидры заставили смотреть на эту расправу, а потом еще и на расстрел. Но ужаснее всего было то, что зверствующие итальянские солдаты и многие другие их приспешники, казалось, получают животное удовлетворение, наблюдая, как умирают эти несчастные. Между собой солдаты шутили и смеялись, пока их жертвы корчились в агонии.
Сбившись в неровный круг, жители Гидры наблюдали за происходящим. Здесь было около трех сотен женщин в черных платках, причем молодые почти не отличались от старых – настолько истощенными и слабыми стали они от недостатка пищи и жестокого обращения оккупировавших остров солдат. Несколько малышей носились вокруг, и даже кошмар войны не мог помешать их игре. Десятки взрослых застыли на месте от ужаса, а кучка беззубых стариков, покачивая морщинистыми головами, наблюдала за казнью со спокойствием, которое было результатом их долгой жизни и бесполезности сопротивления.
Николас обнял мать, пытаясь поддержать и утешить ее. Она оперлась на него, подавленная горем. Ей было всего тридцать четыре года, а выглядела она на все шестьдесят, состарившись от страха и мук, видя, как страдают и умирают ее дети; К груди она прижимала своего самого маленького ребенка, девочку, которая весила не более двенадцати фунтов, хотя ей было уже около года. Молока из сморщенных грудей Мелины было явно недостаточно, чтобы она долго продержалась.
Достать пищу в деревне было тяжело. Ни коз, ни свиней, ни даже ослов – ничего не было, и сельские жители существовали только за счет того, что им удавалось выловить в море.
В течение года в муках и страданиях умерли последний брат и последняя сестра Николаса, а вместе с ними и треть детей острова.
Жители Гидры были простым, но гордым народом, привыкшим упорно работать, и остров в течение нескольких сотен лет щедро благодарил их за это. Они были настолько решительны и физически выносливы, что Гидра оказалась единственным греческим островом, никогда ранее не бывшим под вражеской оккупацией. Сто лет назад даже турки оказались не в состоянии покорить его.
Немцы разворовали все запасы продовольствия, чтобы прокормить свой африканский корпус. Они забрали весь уже собранный хлеб, перерезали всех овец и коз и причинили огромный вред оливковым рощам и фруктовым садам. Нацисты воевали и не испытывали никакого сострадания к голодающим женщинам и детям.
Когда в 1941 году немцы покинули остров, в гарнизоне Гидры появились итальянцы. Этот малонаселенный остров имел всего одиннадцать миль в длину и считался такой глухоманью, что сюда ссылали отбросы итальянской армии. Мужланы с Сицилии и из Неаполя, до войны не умевшие даже читать, теперь издавали приказы, руководили островом и, пользуясь своей абсолютной властью, терроризировали население острова гораздо больше, чем это делали немцы.
Бенито Муссолини был для них «бог и царь». Неважно, что он был закомплексован из-за своего маленького роста и требовал, чтобы на официальных фотографиях его снимали только снизу; все идиоты в итальянской армии слепо боготворили своего дуче.
Воспоминания Николаса об ужасной смерти его отца были прерваны резким криком матери. Маленький гробик с телом малышки опустили в могилу, и она упала на землю, не в силах вынести этого горя. Четки выскользнули из ее ослабевших рук, когда священник низким голосом предложил ей взять лопату, чтобы бросить первый ком сухой земли на крошечный деревянный ящик.
