Неожиданно до нас доносится сильный рев.
— Что это? — вскакивает Вольфганг.
— Мне все равно, — заявляет Ноа. — Наверное, дурачат нового воспитателя.
— Я обещал шефу заботиться о детях, — говорю я.
— Мы оба тоже обещали, — говорит Ноа. — Но среди ночи?
— Пойду посмотрю.
— О'кей, — одобрил Ноа.
Я быстро надеваю домашние туфли, при этом смотрю на часы (двадцать два часа сорок пять минут, у меня еще минут пятнадцать), затем накидываю халат. Крик доносится с первого этажа. Сбегаю вниз по лестнице. Дверь открыта. В комнате вижу бледного, дрожащего господина Гертериха, моего ухмыляющегося, визжащего брата Ганси, маленького негритенка и принца Рашида.
Рашид держит в руках маленький коврик и плачет. Двое других юнцов танцуют вокруг него. Господин Гертерих кричит таким голосом, словно он сам себе уже не принадлежит:
— Успокойтесь! Я прошу абсолютной тишины!
— Так дело не пойдет, — говорю я, — хватайте калеку и трясите его так, чтобы он летал взад и вперед. — Затем привлекаю его вплотную к себе и тихо говорю: — Цыц!
После этого он умолкает.
— Это делают так, — говорю я господину Гертериху. У меня такое чувство, что удалось одержать большую победу. Лучше вряд ли получилось бы.
— Итак, что здесь произошло?
(Весь разговор ведется по-английски. Но на таком английском!)
— Рашид хочет помолиться.
— Это так смешно?
Негр и Ганси переглядываются.
— Смейтесь же, если вы находите это смешным, вы, идиоты! — говорю я и чувствую, как признателен мне господин Гертерих за то, что я произношу слова, которые должен был сказать он. — Ну давайте, смейтесь, если вы такие смелые!
Они, конечно, не смеются, так как я поднял руку и смотрю на них, а самому тоже хочется смеяться.
Маленький негр говорит:
— Рашид — язычник. Поэтому мы смеялись.
— Как тебя зовут?
— Ты ведь знаешь! Али. Я сын короля Фахарудишеджемала Первого.
— Чей ты сын?
Воспитатель тихо на немецком обращается ко мне:
— Он сын одного из могущественных представителей побережья Какао. Там, откуда он прибыл, очень-очень богатые люди держат для своих детей только белых слуг, белых водителей и белых учителей. Это считается признаком огромного богатства. Отец Али знал это. Поэтому у мальчика повышенное самомнение.
— Теперь я знаю, почему тамошние господа нуждаются в помощи, — говорю я. — Чего они хотят? Белый для Али — это обычный сор, он так воспитан. Мы должны постепенно привести его в порядок. И лучше побыстрее. А ты не язычник? — спрашиваю я амбициозного негра.
— Я христианин, — отвечает он гордо.
— Ага. А Рашид — язычник, потому что у него другая религия, не такая, как у тебя.
— Есть только одна религия. Моя.
— Существует много религий. А тебе я удивляюсь, Ганси, я считал тебя умнее.
— Это ведь было так комично, с ковриком, — сказал мой брат и рассмеялся.
Теперь мы говорим по очереди, то по-немецки, то по-английски.
Маленький принц с оливковой кожей, стройным телом, черными глазами, большими и печальными, длинными темными шелковистыми ресницами отвечает, защищаясь:
— Я спрашиваю, где здесь восток. Я должен произнести свою вечернюю суру. На коврике. При этом должен кланяться на восток.
— У меня есть наручные часы с компасом, — говорю я. Мы устанавливаем, где восток. Точно там, где находится окно. — Так, — заявляю я господину Гертериху, потому что именно он, а не я должен поднять свой авторитет, я помог ему достаточно, — теперь говорите вы!
Нет, этот воспитатель у нас не задержится! Он, должно быть, жил в совсем плохих условиях… Даже сейчас, когда я все расставил по своим местам, он говорит неуверенно и запинаясь:
— Рашид, клади коврик напротив окна и читай свою ночную молитву.
— Это сура, это не молитва, — отвечает маленький принц и смотрит на меня взглядом, полным благодарности.
— Читай свою суру, — бормочет смущенный господин Гертерих.
Я решил помочь ему еще раз:
— Да, — предлагаю я, — произноси ее громко, Рашид. На своем языке. Мы все будем слушать. Никто тебе мешать не будет. И если господин Гертерих или я — все равно когда, утром или вечером, — хотя бы раз услышим, что тебя донимают, эти сорванцы узнают что почем.
Маленький принц приводит в порядок коврик, становится на колени, касается головой пола и что-то говорит на своем родном языке.
После этого он поднимается, маленький Рашид, скручивает молитвенный коврик и вползает в свою кроватку. Али и Ганси делают то же самое.
— Спокойной ночи, — желает господин Гертерих.
— Good night, gentlemen,[20] — говорю я.
Никто не отвечает, только Рашид улыбается, и я замечаю, что Ганси видит эту улыбку. Неожиданно он тоже рассмеялся, эта ужасная черепушка, и мне теперь вообще непонятно, что я здесь за пять минут сотворил. Пора уже закрывать рот и мне, и господину Гертериху, этому бедняге!
Он идет сейчас со мной по коридору, подает мне потную холодную руку и заикается:
— Я благодарю вас, Оливер… я… я… Понимаете, сегодня мой первый день… Я просто болен от волнения… Так много детей. Маленькие, и все точно взбесились… Я боюсь, да, я признаюсь в этом, у меня ужасный страх… и если бы вы не помогли мне…
