— Я выстрелю! Клянусь тебе, я выстрелю! Если ты ещё хоть на шаг приблизишься ко мне, — кричит надрывно, нарушая тишину пустынной трассы. — Стреляй! — отвечаю, раскинув руки в стороны, и подхожу еще на шаг ближе. — Видит Бог, я не хочу этого делать! Я не хочу быть похожей на тебя! Но я не могу. Я не могу вернуться в этот склеп. Я просто хочу домой! Я искал убийцу своего брата и, казалось, нашел. Только ошибся, и цена этой ошибки — женщина которая вошла в сердце занозой. Я полагал, что в моей жизни нет места любви, но снова — ошибка. Только ОНА не дает и шанса доказать, что даже зверь умеет любить. Даже зверь хочет любви в ответ. Она еще не знает, что выбора у нее всё равно нет — зверь сделал своей.
— Любовь к женщине сынок — это либо проклятие, либо дар свыше, — глубокомысленно изрекает седовласый мужчина, глядя задумчивым взглядом на огонь в камине.
— И как считаешь? Одарила тебя судьба или прокляла? — скептически приподняв бровь, спрашиваю давно и счастливо женатого друга.
— А вот это уже зависит от тебя самого, — отвечает хитро щурясь. — Только ты сам можешь дать ответ на этот вопрос.
— Тогда пусть будет «проклятый дар» — усмехаюсь и опрокидываю в себя содержимое стакана.
Я всю свою жизнь полагал, что надежно привит. Что с годами выработал иммунитет. Броню. Но всё полетело к чертям, стоило встретить её.
Болезнь. Неизлечимая лютая хворь, уничтожающая все на своем пути — вот что для меня любовь. Впрыснутый в вены опасный нейротоксин, который проникает в каждую клетку организма, выжигая подчистую здравый смысл и, оседает пеплом на сердце.
Мое лекарство — она. Пусть даже еще и не догадывается об этом.
И да помогут нам боги.
Обратного пути у нас — нет.
Ольга
Поднимаю взгляд на закрытую железную дверь своей камеры, в которой нахожусь, по ощущениям, уже несколько суток после похищения. А может, и больше. Я перестала различать время после того, как отключилась второй или третий раз.
В полутемном помещении холодно, сыро и страшно. Кажется, сам воздух в маленькой комнатушке пропитан вязкой дымкой удушливого ужаса. Измученное тело ноет противной болью.
Собираюсь с силами и подтягиваюсь к стене, пытаясь принять горизонтальное положение. Холодно. Я промерзла, кажется, до самых костей, зубы противно стучат не переставая. Непрерывно мигающая под потолком лампочка — будто отдельное орудие пыток. Могу поклясться, что отчетливо слышу несносный звук жужжания и потрескивания накалившийся спирали.
Одиночество. Никогда и не подумала бы, что буду так наслаждаться уединением. Когда я одна — мне не больно и не так страшно. А вот стоит послышаться звуку отпираемого железного засова на двери, у меня, как у собаки Павлова, срабатывает рефлекс — вжаться в холодную стену и стать как можно менее заметной. Из глубины саднящего горла помимо воли вырывается хриплый смех. Дожили. Сравниваю себя с собакой. Хотя примерно так, если не хуже, со мной и обращались последние несколько дней. Будто я и не человек вовсе.
Я устала. Просто смертельно устала. Неимоверным усилием воли, крепко зажмурив глаза, душу на корню зарождающуюся истерику. Я бы могла утешить себя мыслью, что скоро всё закончится, но не знаю, сколько будет продолжаться этот кошмар. Мне и умереть, наверное, не позволят, пока не услышат то, что хотят. Но загвоздка в том, что я понятия не имею, о чем меня спрашивают на кажущихся бесконечными допросах.
Воспаленный слух улавливает едва различимые шаги за железной дверью, и я, затаив дыхание, смотрю на разделяющую меня с внешним миром преграду. Раз, два, три — успеваю отсчитать в уме и слышу лязг металла. Морально я вроде бы готова к этому звуку, но помимо воли вздрагиваю, а руки сами собой в защитном жесте обхватывают колени, прислоненные к груди.
В следующий миг тяжелая дверь распахивается настежь, с громким стуком ударяясь о каменную стену, и в комнату входит мужчина. Отыскав взглядом мою забившуюся в угол фигурку, решительным шагом приближается. Я не кричу и не плачу. Бесполезно взывать к чувству жалости у животных в человеческом обличье — поняла я довольно быстро, очутившись в этом проклятом месте.
Мужские руки довольно грубо подхватывают меня под мышки и усаживают на стул. Я снова остаюсь одна. От неосторожных движений нещадно ноет бок, по ощущениям там как минимум ушиб ребер. Бородатый детина, который допрашивал меня последним, здорово приложился о них пару раз ботинком. Из разбитой губы постоянно сочится солоноватая жидкость, слизываю кровь с ранки и морщусь.
В памяти флэшбеком проносятся картинки того дня, когда начался конец моей привычной жизни. Ну, или начало кромешного, беспробудного ада, в котором я вынуждена существовать.
Сидела на даче, поливала цветы, наслаждалась отпуском, а тут на тебе! Резко затормозил автомобиль, калитка распахнулась от удара — и вот я в руках огромных мужчин. Даже пискнуть не успела от ступора, сковавшего тело. Уже в машине, отойдя от шока, начала кричать и вырываться. По-моему, даже кого-то укусила за ногу, получив за это по лицу. Но не сдавалась, страх за свою жизнь придавал сил. Тогда меня скрутили, больно заломили руки за спину, перетянули пластиковыми веревками запястья. Еще и в назидание пару раз прошлись ботинком по многострадальному боку. На голову накинули пыльную тряпку и вновь усадили на сиденье, зажав с двух сторон. А еще доходчиво объяснили, что стоит вновь начать вырываться и кричать, они придумают другой способ меня усмирить.
Знала бы я тогда, что меня ждет…
