Любовь в Венеции. Элеонора Дузе и Александр Волков полностью

Я уверен, что твои письма запоздали, потому что их читали на почте. Это, как ты знаешь, практикуется в России. […]

Я могу уехать 29-го в полночь, если увижу, что поезд 30-го неудобен. Я мог бы также оставить все свои вещи на вокзале и отправиться прямо к тебе домой – чтобы не тратить время на поиски места, где можно было бы остановиться до встречи с тобой.

Мой милый друг, мой дорогой друг, я живу для тебя и тобой, твой А. [леке]

[13.5.1891; Дрезден – Москва]

[…] Я подумал, что останусь с тобой в Москве со 2-го по 4-е число, а потом мы могли бы поехать в окрестности, подальше от всех этих людей, останавливаясь по дороге. Может быть, отправить Нинетт с остальными и быть свободной, как птица. […]

Осталось меньше двух с половиной месяцев – если я приеду 1 июня. И я приеду, даже если заболею, только не волнуйся, я уже достаточно окреп, а дорога, смена воздуха, и, прежде всего, мысль о том, чтобы броситься в твои объятия, – это мое лучшее лекарство. […] Я хотел бы просто спокойно побыть рядом с тобой, ни о чем не говоря, ни о чем не думая – просто целуя тебя, прижимая к своему сердцу, не произнося даже слова, которого ты так боишься. […]

Если я приеду 1-го вечером (но надеюсь, что это будет 1-го утром), смогу ли я подождать тебя? Надеюсь, да! К черту хозяйку – я постараюсь развратить ее, дожидаясь тебя, хотя, признаюсь, это не мое ремесло. […]

Телеграфирую тебе по дороге, вероятно, из Варшавы, с точным указанием времени прибытия на вокзал. […]

Прижимаю тебя к сердцу. Надеюсь, что ты меня узнаешь и что я не очень изменился. Твой А.[лекс][…]

[18.5.1891; Александрово – Москва. Телеграмма]

ПРОШЕЛ ГРАНИЦУ БУДУ В МОСКВЕ 1 ИЮНЯ ПОСЛЕ ПОЛУДНЯ СРАЗУ ЖЕ К ВАМ ДРУГ

[23.5*1891; Москва – Москва]

Десять вечера. Пишу тебе, поскольку чувствую необходимость.

Мне грустно, ужасно грустно. Невозможность быть рядом с тобой становится для меня невыносимой. Начинается страдание, страдание из-за хорошего, которое становится чистой и простой любовью, то есть жизнью в сердце другой души. Как и физическая любовь, которая для меня – это ощущения тела в теле другого.

Но что поделаешь! От этого нет лекарства. Когда мы подходим к этому «психологическому» или метафизическому моменту, […] есть только один способ немного утешиться, который состоит в том, чтобы произнести это абсурдное слово, которое тебе не нравится: я люблю тебя. Я ужасно люблю тебя, Леонор, я больше не могу этого скрывать – это уже не только желание обладать тобой, быть рядом с тобой, быть любимым тобой (хотя бы немного), это ужасный страх потерять тебя, который заполняет мое сердце. Я верю, что это настоящая любовь, вот почему она грустная, ужасно грустная. Я больше не смею думать о завтрашнем дне. Нет, я не могу этого делать. Я чувствую твое сердце, как если бы я жил в тебе. Я понимаю тебя, как будто бы я был тобой, и я боюсь (страх! что это за смешное слово?).

Ты получишь это письмо утром, оно покажется тебе ненужным, бесполезным, ребяческим, но мне всё равно.

Видеть других, разговаривать с другими – для меня мучение. Идти на встречу с моими друзьями – настоящее страдание. Так всегда было с М.[атильдой] – так и с тобой сейчас. Поэтому я говорю тебе спокойно, вне всяких страстей, вне всякой физической подготовки – я люблю тебя, я люблю тебя до смерти. Я несчастен и прости меня.

Не вини меня, это сильнее меня. Я не хотел так сильно любить тебя, но что поделать – это выше моих сил. Твоя артистическая натура – слишком большое облегчение для меня. Я устал от жизни среди этих ежедневных посредственностей, ты сделала мне много доброго, но это добро скоро убьет меня, потому что расставание с тобой будет для меня медленной и верной смертью.

«Ты этого хотел, Жорж Данден, ты этого хотел!» Да хранит тебя Бог! [без подписи]

[7.6.1891; Харьков – Киев. На конверте – по-русски: Ея Высокоблагородию Елеоноре Александровне Дузэ ⁄ Киев ⁄ Европейская Гостиница]

[…] Дорогая, милая Леонор. […] Пишу тебе, сидя у окна моей спальни, через которое вижу огромную долину, петляющую по ней реку, кусты над полями – деревни, церкви вдали. Всё дышит спокойствием. Ничего не слышно – ни единого звука.

Я думаю, думаю, думаю – «о чем»? Ни о чем – вот счастье! Мысли такие неопределенные, такие расплывчатые – как будто засыпаешь. Только в России можно получить такие ощущения, но только тогда, когда сердце удовлетворено, спокойно, счастливо. Я так равнодушен ко всему окружающему – и спокойствие – это так благотворно! Если бы я мог быть с тобой в этом уединении – в этом величественном лесу, где точно никого не встретишь, на этой природе, где всякая мелочная действительность отступает, где чувствуешь только жизнь момента – я был бы счастлив, как ребенок, который не думает о завтрашнем дне!

Спасибо за добрые слова. Я постоянно перечитываю твое письмо, и мне кажется, что я вижу и слышу тебя. Я спокоен, потому что не позволяю себе терзаться мыслью о том, что оставлю тебя после Одессы. […]