Любовь в Венеции. Элеонора Дузе и Александр Волков полностью

В любом случае, сообщи мне план коридоров и других комнат рядом с твоей. Если бы кто-то случайно встретил нас или меня в отеле или рассказал тебе о встрече со мной – ты должна была бы ответить, что просила меня остаться в Милане, а я отказался, сказав, что у меня нет времени, что я проездом из России и направляюсь в свой дом в Венеции дабы навести там порядок, а потом рано утром уеду, возможно, так и не увидев тебя. Надеюсь, этого не произойдет. Присмотрись, спят ли люди в соседних номерах в час ночи, и скажи, какой номер лучше взять рядом с тобой.

Я попрошу показать мне несколько и выберу, как бы случайно.

Кстати, ты мне сказала однажды, что владелец одного отеля в Милане сообщил тебе, что меня знает. Не об этом ли отеле речь?

Тогда мне будет сложно назваться именем Дюпюи. Реши сама. Если ты хочешь и можешь увидеться со мной, тогда напиши, прикажи тем же движением руки, как твоя Клеопатра. […] Сделаю так, как ты прикажешь. […]

[23.10.1891; Дрезден – Милан]

[…] Даже с самыми умными женщинами нельзя забывать, что всё, что связано с размышлением, анализом вызывает у них усталость – они предпочитают действовать по прихоти, по импульсу, по интуиции, рискуя потерять из-за безрассудства всё счастье своей жизни. […]

Нет, я не хочу больше писать о вещах, которые женщина понимает, когда с ней разговариваешь, но в письменном виде понимает так плохо, что адвокат может заставить ее поверить в обратное за пять минут. […]

[24.10.1891; Дрезден – Милан. I]

[…] Ты пишешь, что с каждым днем теряешь веру в человечество – и что без меня твоя судьба была бы кончена!

Послушай: не нужно ни терять веру, ни слишком надеяться.

Нужно попытаться понять, что в человечестве хорошо, а что плохо – чтобы не страдать из-за иллюзий.

Видеть ясно — вот величайшая радость жизни, тогда мы умеем ценить, умеем презирать и умеем быть довольными. […]

[24.10.1891; Дрезден – Милан. II. Письмо «для мадмуазель Труатре» лично в руки]

Я думал больше не писать тебе, моя дорогая Труатре, но моя душа настолько связана с твоей! В последнее время я писал тебе такие жесткие письма! Мне надо облегчить душу, сказать тебе насколько каждая твоя мысль совпадает с моей.

То, что я обожал в М.[атильде], я нахожу снова – в тебе, только я ощущаю еще большую связь с тобой (если ты желаешь этой связи), поскольку чувствую еще больше твою жизнь, твое внутреннее страдание, которого у М.[атильды] не было.

Да, я понимаю тебя, понимаю каждую мимолетную мысль, которая приходит тебе в голову, понимаю всё твое отвращение к человечеству, понимаю твои чувства к звукам вечернего колокола, о которых ты говоришь.

Это живет во мне, потому что я, как и ты, человек свободной натуры, которая подчиняется только одной силе этой натуры – самой прекрасной. Ты для меня самая утонченная, самая чувствительная, самая нервная натура, и я подчиняюсь тебе (иногда ворча на тебя) с величайшим счастьем.

В тебе для меня все, моя дорогая маленькая Труатре, все твои счастливые моменты и несчастья, твои печали, твои радости – даже твои капризы и твоя жесткость!

Я чувствую тебя, как чувствую себя сам. Твоя жизнь – моя. Когда ты говоришь, что нуждаешься во мне, то у меня есть только одна надежда (не уверенность), что эта потребность продлится для тебя долго! Да, давай завершим жизнь до старости вместе, держась за руки, чего бы это ни стоило. Я никогда не покину тебя, пока не почувствую, что я тебе нужен, что ты не устала от меня. Таков уж я, моя дорогая Труатре – с трудом меняюсь. […]

У меня есть только моя безграничная привязанность к тебе – какая была у меня к М.[атильде]. Она была еще слишком молода и слишком неопытна (не говоря уже о ее болезни), и десять лет были поразительными, невероятными

Слава Богу, ты знаешь жизнь, ты знаешь большие печали. Она умерла до того, как узнала их. Я нахожу в тебе ее, но более зрелую, более испытавшую, более насыщенную и гораздо более несчастную.

Итак, я принадлежу тебе – так же, как принадлежал ей, и даже больше, потому что я обязан тебе большим, и мое сердце еще более нуждается в поддержке, чем когда-то, когда оно было сильнее и менее испытавшим.

Какое счастье в этом мире может превзойти обретение абсолютной идентичности в основополагающих чувствах жизни между двумя полами, которые естественным образом желают друг друга? И это счастье ты мне даешь.

Я знаю, нам придется заплатить за это счастье – и чем большим оно будет, тем больше будет несчастий, которые снова последуют за ним по естественному порядку вещей, – но тогда смерть будет легкой, и это тоже счастье.

Часто М.[атильда] писала мне, когда я покидал ее: «Я не боюсь опасностей для тебя, потому что, если ты умрешь, я покончу с собой, вот и всё». Тогда она была искренна.