Здесь не свернёшь на путь иной, и не улепетнёшь в сторонку, тут не заплатишь отступной, и не отсрочишь похоронку.
Приму конец, как благодать, как искупленье, как подарок.
Так стих случалось написать без исправлений и помарок.
Я ничему так не бываю рад,
как появлению стихотворенья,
и принимаю это каждый раз,
как дар, как счастье, как благословенье.
Непредсказуем стихотворный взрыв, живёшь в сплетенье мыслей, дел, поступков. И вдруг из хаоса родившийся мотив дробит тебя на части, как скорлупку.
Неуправляем и необъясним
порыв души — процесс стихосложенья.
Как будто кто ведёт пером твоим, как будто это лавы изверженья.
Потом бывает долгий перерыв.
Стихов, конечно, не писал я сроду!
Какая лава там?.. Перо?.. Мотив?..
Но вдруг опять ко мне добра природа.
В краю ставриды и черешен я, словно облако, безгрешен, живу без мыслей, как растение, и, может, в том моё спасение.
* * *
Гимнастика, диета... Словом, живу стремлением одним, что надо помереть здоровым, что глупо помирать больным.
* * *
Вокруг коричневые люди.
И сам я бронзы многопудье!
* * *
Здесь принимают процедуры, жуют таблетки, пьют микстуры. Лежат на солнце кверху пузом, шары гоняют звонко в лузы, мужчины все холостяки и балагуры-остряки.
Здесь хвастовство мускулатуры и мрут упитанные дуры, краснея лаком педикюра.
О, как их много: их — полки! Играют марш! Все на зарядке. И, чтоб не сдохнуть от тоски, ныряю в море без оглядки.
* * *
Жизнь на труды истратив целую, вдруг понял, что не для работы рождён, для ничегонеделанья я, словно птица для полета.
Пусть мы живём в дому чужом, но ведь и жизнь взята в аренду. Когда-то, молодой пижон, вбежал я в мир, как на арену.
Запрыгал бодро по ковру, участник яркого парада.
Мешая факты и игру, вокруг крутилась клоунада.
Не сразу понял, что и как.
Сгорали лица, чувства, даты...
И был я сам себе батрак, у этой жизни арендатор.
К концу подходит договор, кончаются рассрочки, льготы. Жизнь — неуютный кредитор, всё время должен я по счёту.
Живу и, стало быть, плачу неисчислимые налоги: волненьем, горем, в крик кричу, люблю, боюсь, не сплю в тревоге.
Но всё равно не доплатил, такая вышла незадача.
Хоть бьюсь я на пределе сил, а в кассе вечно недостача.
Неравноправен наш контракт, условия его кабальны, его не выполнить никак и жалко, что финал печальный.
И сокрушаться ни к чему.
Иным, что выйдут на арену, вот так же жить в чужом дому — платить, платить, платить аренду.
На могучей реке, полновластной, с неустанным теченьем воды, жили бакены — белый и красный, охраняя суда от беды.
Корабли шли и ходко, и смело, хоть порой и коварна река, так как бакены — красный и белый — путь указывали издалека.
Ночь спустилась, сгустилась опасность, берегов не видать у реки, но два бакена — белый и красный — зажигают огни-маяки.
Их огни одинаково разны, и как только пройдёт пароход, подмигнёт другу белому красный, белый красному другу моргнёт.
Что с того, что один из них белый, а другой в красный выкрашен цвет: половинки единого целого, в них различия, в сущности, нет.
Оба служат в одном пароходстве, оба — бакены, оба — равны.
Не ищите, пожалуйста, сходства с биографией нашей страны.
Когда-то, в первой половине срока, как поводырь, я вёл свою судьбу, тащил её настырно и жестоко, я был тогда нацелен на борьбу.
Но годы шли, и всё переменилось, теперь кручусь как белка в колесе.
Я не заметил, как это случилось, что я теперь такой же, как и все.
Но мне не по нутру, что я — ведомый! Пытаюсь снова захватить штурвал, чтоб убежать из колеи знакомой.
Да, очевидно, слаб в коленках стал.
Не стану я тащиться на буксире и доживать послушно, как живу.
Хочу ещё покуролесить в мире...
А не смогу, так просто трос порву.
Я в своих героях растворялся, вроде, жизнь я протопал не одну.
И, хоть сам собою оставался, был у них заложником в плену.
Вкладывал в героев силы, соки, странности, характеры, любовь...
Да ведь дети всякий раз жестоки, с лёгким сердцем пили мою кровь.
Жизнь мою не длили — сокращали, с каждым шли упрямые бои.
Мне близки их раны и печали, словно это горести мои.
Чужаками стали персонажи, на мои невзгоды им плевать.
Не сказали мне «спасибо» даже и ушли куда-то кочевать.
Только и созданья мои бренны, не было иллюзий на их счёт.
Вымысел иль созидатель бедный — кто из них кого переживёт?
Персонажи, встретясь у могилы автора, который их творил, может, скажут: «Ты прости нас, милый! Гран мерси за то, что нас родил!»
Но возможна версия иная: всё живет убогий, дряхлый дед, а его фантазия смешная померла тому уж много лет.
У природы нет плохой погоды
Когда повышенная влажность, я проклинаю свою жизнь, я чувствую себя неважно, меня мытарит ревматизм.
А если в атмосфере сухо, то у меня упадок духа.
Но вот свирепствуют осадки, и учащаются припадки.
Живу в кошмарной обстановке, едва на ниточке держусь: погода пляшет, как чертовка, для организма это жуть.
