Все, что они любят, чем восхищаются, — это сила. Общественное положение — это сила. Смелость — это сила. Деньги — это сила. Характер — это сила. Слава — это сила. Красота — признак и залог здоровья — это сила. Юность — это сила. Но вот старость, синоним слабости, они ненавидят. Дикари убивают своих стариков. Молодые девушки из хороших семей, когда рвутся замуж, уточняют в брачных объявлениях, что у них ясные и близкие перспективы, и это означает, что папенька и маменька скоро отдадут богу душу. А ведь и меня самого приводят в ужас старухи, которые всегда садятся рядом со мной в поездах. Как только одна из этих бородатых ведьм входит в купе, где я еду, можно быть уверенным, она не промахнется, она безошибочно выберет меня, и она привалится ко мне, а я буду тихо ее ненавидеть, стараясь насколько возможно отодвинуться от мерзкого тела, так уже близкого к смерти, и если встаю, то слегка прохожусь по ее мозолям, якобы нечаянно.
То, что они называют первородным грехом, на самом деле стыдливое смущенное осознание нашей бабуинской натуры и ее ужасных проявлений. Одно из тысячи свидетельств этой натуры — улыбка, наследие животной мимики наших предков-приматов. Если кто-то улыбается — он показывает встречному человекообразному, что миролюбиво настроен, что он не укусит его своими зубами, и в доказательство он демонстрирует их, показывает, что они безопасны. Показывать зубы и не пользоваться ими для атаки означает теперь мирное приветствие, признак доброты для потомков тварей четвертичного периода.
Ох, хватит. И что это я так стараюсь? Начинаю соблазнять. Очень просто. Вдобавок к двум соответствиям — физическому и социальному — понадобятся только некоторые приемы. Насколько ума хватит. Значит, в час ночи вы уже влюблены, а в час сорок — мы уже на вокзале, пьянящая поездка — к морю, к солнцу, а может, еще я брошу вас в последний момент на вокзале, чтобы отомстить за старика. Вы помните старика? Я иногда надеваю по ночам его лапсердак, переодеваюсь в еврея моей души, с бородой и трогательными национальными пейсами, в меховой шапке, с больными ногами и сутулой спиной, с наивным зонтиком, старого еврея с тысячелетним достоинством, о моя любовь к нему, носителю Закона, спасителю Израиля, и я бросаюсь в ночные улицы, чтобы они смеялись надо мной, и я горд, что они надо мной смеются. А теперь — сами приемы.
Первый прием — заранее предупредить славную женщину, что ее собираются соблазнять.
Это уже сделано. Отличный способ помешать ей уйти. Она останется и примет вызов, чтобы посрамить самонадеянного наглеца. Второй прием. Удалить мужа. И это сделано. Третий прием — поэтический фарс. Изобразить эдакого странного вельможу, романтика не от мира сего, в роскошном халате, с сандаловыми четками, апартаментами в «Ритце» и тщательно скрываемыми болями в печени. Все для того, чтобы дурочка догадалась, что я из чудесной породы любовников — полная противоположность постылому мужу, что встреча со мной сулит надежду на возвышенную жизнь. Бедняга-муж ведь совершенно не может быть романтичным и поэтичным. Он не способен двадцать четыре часа в сутки устраивать представления. Поскольку она видит его постоянно, он вынужден честно быть собой, следовательно, он жалок. Все мужчины жалки, даже соблазнители, когда остаются одни, а не играют сцену перед очарованной дурочкой. Все жалки, и я в первую очередь!
Вернувшись домой, она сравнит своего мужа с «пфуэтическим кавалером» и запрезирает его. Все в нем будет внушать ей отвращение, даже грязное белье мужа. Как будто Дон-Жуан не отдавал в стирку свои рубашки! Но дурочка, наблюдая его только в сценической ситуации, выгодной для него — всегда чисто вымыт и разряжен в пух и прах, — видит лишь героическую личность, не пачкающую рубашки и не посещающую дантиста. А ведь он ходит к дантисту, в точности, как муж. Но он в этом не признается. Дон-Жуан, комедиант, не сходящий с подмостков, вечно в маске, скрывает физические недостатки и втайне делает то, что наивный муж делает в открытую. Но поскольку он делает это тайно, а у нее не развито воображение, он представляется ей полубогом. Ох уж эти гнусные грустные глаза дурочки, готовой изменить, как она раскрыла рот, внимая благородным речам своего прекрасного принца, обладателя десятиметрового кишечника. Ох уж эта дурочка, влюбленная в потустороннее, в магию, в ложь. Все в муже раздражает ее. Радио, которое слушает муж, его безобидная привычка три раза в день слушать новости, бедняжечка, его шлепанцы, его ревматизм, его посвистывания в ванной комнате, его фырканье, когда он чистит зубы, его невинная страсть к нежным словечкам типа «голубушка», «курочка» или даже «дорогая» по каждому поводу, все это так бесцветно и выводит ее из себя. Мадам нужно возвышенное, причем непрерывным потоком.