Ужасно. Потому что эта красота, которую они все жаждут, хлопая глазами, эта мужественная красота, то есть высокий рост, крепкие мускулы и острые зубы, эта красота, свидетельствует прежде всего о молодости и здоровье, а значит, о физической силе, способности сражаться и причинять вред, и доказательством этой силы, ее апогеем, сутью и глубинным секретом и является способность убивать, древняя власть каменного века, именно этой власти ищет подсознательное нежных созданий, богобоязненных и интеллектуальных. Отсюда их страсть к кадровым офицерам. Короче, чтобы они влюбились, им надо почувствовать во мне возможного убийцу, способного защитить ее. Что? Говорите, я разрешаю.
— Почему бы вам не признаться в любви старухе-горбунье.
— Ха-ха, она умничает! Почему? Да потому, что я ужасный самец! Когда волосатый зверь плотояден, я понимаю. Но они, я так в них верил, они, такие чистые, — их я не понимаю! Они, с их взглядами, с их благородными жестами, с их стыдливостью, бесконечно доказывают мне, что им нужна красота, чтобы они полюбили меня, и одно лишь чувство остается божественным на этой земле — моя мука, от которой я подыхаю! Я не могу их понять, потому что у меня не получается не уважать их! Таков уж я, извечный сын, рожденный женщиной. И мне стыдно за них, когда они смотрят на меня, и измеряют меня, и взвешивают, и глазами, да-да, глазами обнюхивают мой панцирь, определяя его устройство, мне стыдно, когда я вижу их взгляды, которые внезапно становятся заинтересованными и серьезными, оценившими мою мясистость, стыдно за них, когда я обнаруживаю, что они очарованы моей улыбкой — уже заранее открытой частью моего скелета.
И кстати, любоваться женской красотой — еще куда ни шло, ведь она суть обещание нежности, чувствительности, материнства. Все эти славные создания, которые одержимы идеей заботы о ближнем и которые мчатся на всех парах на войну выхаживать раненых — это очень трогательно, я имею моральное право любить данный сорт мяса. Но у них кошмарная тяга к мужской красоте, отражению физической силы, смелости, агрессивности, в общем, животных достоинств! За это им нет прощенья!
Да, я знаю, убого это желание соблазнять. Так же как абсурдны и мои упражнения, направленные на поддержание физической формы и способности убивать — ведь он окажется более коварным и будет говорить с тобой о Бахе и Боге и спрашивать целомудренно, не одаришь ли ты его своей дружбой. Кто знает? Может, ты ответишь мне «да», потупив взор, и попадешь в крысоловку, в глубине которой всегда маячит спальня. Но я не могу, не хочу больше соблазнять так, как они хотят, не хочу больше этого бесчестия.
Он сел, кашлянул, чтобы она обратила на него внимание, но она не подняла головы, и это его задело. Он присвистнул и спросил себя: не вызваны ли его анафемы женщинам, обожающим гориллоподобие, бешенством, возникающим от мысли, что этих нахалок может привлечь кто-то кроме него? Да, по правде говоря, он ревновал всех женщин. Он пожал плечами, развязал командорский галстук, меланхолично принялся им поигрывать, поднял брови, как бы призывая небо в свидетели поведения этой злюки, которая нарочно на него не смотрит. Дабы утешиться, он приподнял крышку портсигара, но осторожно, чтобы туда могли проскользнуть два пальца. «Тайный визит султана в гарем», — подумала она. Глядя в пространство, он наугад взял сигарету, и она подумала, что султан выбрал фаворитку на ночь, но вслепую, чтобы не портить приятный сюрприз. Он зажег спичку, забыл поднести ее к сигарете, обжег палец, с отвращением отбросил спичку, а за ней и сигарету. Она едва сдержала нервный смех. «Изгнание фаворитки», — подумала она.
