В коридоре она попросила его остаться еще на минутку. Нет, сказал он, улыбаясь. Ее потряс этот спокойный отказ, она подняла на него глаза, исполненные муки и восхищения, и затем благовоспитанно проводила его до такси и даже открыла ему дверь машины. Не обращая внимания на шофера, она склонилась и поцеловала ему руку. Завтра, в девять, напомнила она вполголоса, затем закрыла дверцу и машина тронулась с места. Она бросилась за ней, крича шоферу, чтобы он остановился. Он опустил стекло — она извинилась, задыхаясь. Простите, мне очень жаль, но я ошиблась, я сказала вам «завтра вечером», но ведь уже четыре часа утра, то есть сегодня уже завтра, то есть я хочу сказать, что жду вас сегодня вечером, так что сегодня, в девять часов, верно? На выбеленной луной дороге она дрожала в своем легком шуршащем платье, но все равно стояла и глядела вслед своей удаляющейся судьбе. Храни тебя Бог, прошептала она.
Она вернулась в маленькую гостиную и подошла к зеркалу, чтобы не чувствовать себя такой одинокой. Да, уже сегодня вечером, и каждый день будет этот вечер, и каждый вечер назавтра он будет с ней. Она сделала перед зеркалом реверанс возлюбленной властелина, потом изобразила разные выражения лица, чтобы узнать, как она выглядела после этой ночи, какой она ему показалась, в очередной раз представила, что она — это он, и он смотрит на нее, обиженно надулась, потом вытянула губы для поцелуя и осталась довольна увиденным. Неплохо, совсем неплохо. Но если что-то сказать, впечатление будет более полным. Твоя жена, я твоя жена, сказала она зеркалу, впадая в экстаз, по- настоящему волнуясь. Да, выражение лица весьма удачное, в духе святой Терезы Бернинской. Она должна была показаться ему очень даже трогательной. А во время самых смелых поцелуев, глубоководных поцелуев, на что она была похожа, с закрытыми глазами? Она открыла рот, прищурила левый глаз и посмотрела правым. Трудно что-либо понять. Очарование исчезло, вид был, как будто она окривела на один глаз. Жаль, я никогда не смогу узнать, на что же я похожа во время самого процесса. Ужас, я назвала это процессом, а давеча с ним все было так серьезно. Вот что, я могу увидеть, как я выгляжу во время поцелуя, если почти полностью прикрою глаза и буду смотреть через полуопущенные ресницы. А вообще-то, нет, незачем даже стараться, потому что во время этих поцелуев его голова так близко к моей, что он не может меня видеть, так что никакого интереса.
Она села, сняла туфли, которые жали, пошевелила пальчиками, вздохнула от удовольствия, зевнула. Уф, каникулы, наконец настало избавление. Не надо больше изображать чаровницу, потому что этот месье ушел, наконец этот тип, этот дядька, простофиля, да-да, дорогой мой, это я о вас. Прости, мой любимый, это же для смеха, но, может быть, еще и потому, что я полностью становлюсь вашей рабыней, когда вы здесь, а теперь я мщу, понимаете, чтобы показать вам, что я себя в обиду не дам, чтобы сохранить то, что англичане называют self- respect, но все-таки как же приятно остаться одной.
Она встала, покривлялась немного, чтобы расслабиться, прошлась по комнате. Как восхитительно ходить без туфель, босиком, ставить ногу на всю стопу, косолапить немного, шевелить пальцами, как прекрасно перестать быть возвышенной натурой, Клеопатрой, пугающе красивой женщиной. Шикарно, теперь же можно поесть! Потому как, дорогой мой, мне очень жаль, но я умираю с голоду. У меня все-таки есть тело. Вы это, кстати, отлично знаете, улыбнулась она и вразвалочку удалилась из гостиной.
На кухне она залезла в холодильник. Торт из ревеня? Нет уж, это для прыщавых девиц, которые ходят в вегетарианские рестораны. Жажду протеинов, черт меня раздери! — как несомненно говаривала Коризанда д'Обль, подруга Генриха IV. Значит, колбаски, а может, ее кусать, не резать? Нет, все же так нельзя, после такой-то ночи. Бутерброд с вареньем больше подходит, это как-то более поэтично, более прилично, больше соотносится с недавними событиями. Но это вовсе не сытно. В конце концов она остановила свой выбор на большом сэндвиче с ветчиной — такой вполне приятный компромисс.
Смастерив себе сэндвич, она побежала в сад, чтобы съесть его на воздухе, наслаждаясь свежестью рассвета и хором проснувшихся птиц, вальяжно прогуливаясь на своих стройных, потрясающих ногах. Она перемалывала крепкими зубами хлеб и ветчину, размахивала сэндвичем, сообщая восходящему солнцу, что она — любовь властелина, она широко шагала, широко улыбалась, мяла босыми ногами росистую траву, и сэндвич в ее руке был как флаг ее счастья, как знамя ее любви.
