Держа бассета на поводке, она вышла, украдкой показав язык аптеке. Она их обхитрила! На каждого мудреца довольно простоты. В принципе я должен бы спросить у вас рецепт, но вы вроде выглядите такой рассудительной. Однако, будьте осторожны, это сильное средство, не больше одной таблетки за раз, не больше двух в сутки. Она сумела улыбнуться, сказать, что вовсе не хочет умирать. И при этом душистый одеколон тоже сыграл свою роль. Я их перехитрила. Это все благодаря тебе, моя детка. Надо снять тебя с поводка, беги-ка сам, мой маленький Булину. Обрадовавшись свободе, малыш встряхнул ошейником, чтобы проветрить шею, галопом поскакал вперед, вернулся к ней, серьезно потрусил рядом, уверенный в себе, важный от того, что кто-то любит его, что кому-то он может целиком и полностью доверять. О, великие сердца маленьких собачонок!
Он опять побежал вперед, независимый, освобожденный из несправедливого заключения в витрине — маленькое буржуазное счастье, помахивающее хвостом; время от времени он оборачивался, чтобы убедиться, на месте ли его дорогая подруга — ибо как жить теперь без нее? — и возвращался, чтобы она потрепала его по лбу, наслаждался этой лаской и вновь уносился развлекаться и радоваться, высунув язык, и ловить разнообразные интересные запахи, находить из них самый изысканный, ах, как все же прекрасна жизнь, и он оборачивался к ней, чтобы разделить с ней радость, возвращался рассказать ей об этом чудном запахе, довольный собой и всем миром, и опять бежал вперед, зная, что она следует за ним, а значит, все идет как надо, ух ты… а что, если пописать, ну конечно, почему бы и нет, это всегда приятно, вот это дерево кажется подходящим; потом он возвращался возвестить о своем подвиге этой прелестной особе, своему идеалу, бросал на нее пламенные взгляды и опять бежал, оптимистически задрав хвостик, перед нею, а она шагала с опущенными глазами и поэтому нечаянно налетела на ребенка. Полоумная! — закричала его мать. В ужасе она побежала оттуда, сопровождаемая бассетом, который был в восторге от новой игры. Ох, до чего же с ней весело!
Аллеи Мейлан. Она села на скамью. Над ней тихонько шевелились листья платана. Все это останется после нее, и деревья, и цветы, а она будет лежать под землей одна-одинешенька. Идеально было бы умереть без всякого беспокойства. Именно беспокойство и есть самое ужасное. Если бы они поняли, если бы они увидели, как это легко. А, интересно, мое имя появится в газетах? Ох, я думаю, только в марсельских газетах, так что он ничего не узнает. Она высморкалась, посмотрела на платок. Вот она жизнь — эти сопли. И желание помочиться. Значит, организм функционирует. Она коснулась живота, бедное ее тело продолжает выполнять свой долг — жить, и скоро она уже не сможет его коснуться. Напротив — влюбленная парочка. Целуйся, целуйся, дурочка, потом увидишь. Изнемогая от преданности, неистово виляя хвостом, Булину смотрел на нее во все глаза, надеясь на доброе слово. Ничего не услышав, он прыгнул на скамейку, сел возле нее, положил свой холодный нос на ее запястье. Любовь моя, сказала она ему.
И вот комната в Ноайле. Метрдотель поставил перед ней блюдо с холодным мясным ассорти. Ветчина, цыпленок, ростбиф. Бассет воспитанно сидел на своем стуле, торжественный, внимательный, молитвенно трепещущий, он хотел быть примерным, чтобы заслужить все эти чудные яства, которые он ощупывал и обнюхивал преданными глазами. Он смотрел по очереди на важную даму и на мясо уважительно, но настойчиво, опасаясь случайно проявить себя не как образцовая собачка, и все равно слегка пританцовывал передними ногами, демонстрируя почтительно сдерживаемый, но сильный голод. Неужели не даст? Что она сама не ест, это ее дело, но что она ему не дает, это уж чересчур, даже живот свело от голода. Правой лапкой он изобразил просьбу, изо всех сил сдерживая желание самому схватить кусок, но надо же было представить себя с хорошей стороны. Отлично, она все поняла, долго же она думала. Схватив протянутый ломтик ветчины, он проглотил его в два счета. То же самое произошло с тремя следующими кусками. Это становится однообразным. У этой женщины совершенно нет воображения. Он двинул вперед лапу, за ней вторую, внимательно глядя на блюдо, чтобы дать ей понять, что он готов уже отдать должное ростбифу и цыпленку. Она позвонила. Вошел метрдотель и забрал блюдо. Возмущенный Булину провожал его умоляющим взглядом, пританцовывая от волнения. Что за дела, месье, и ростбиф, и, прежде всего, цыпленок, которого я обожаю больше всего на свете! Так нельзя! Но что с этой женщиной? Никогда такого не видел! Ну, пусть так оно и будет. Она тут командир. Он уставился на нее, скромно поскуливая. Что — то он, конечно, поел, но душа его не была успокоена. Его надо еще приласкать, иначе зачем вообще жить? Ничего не досталось, кроме ветчины. Он уперся передними лапами в любезную его сердцу даму. Она отодвинулась. У нее не осталось никого, кто любил бы ее, кроме собаки. Она заперла его в ванной.
