— Заместитель Генерального секретаря, — произнес он несколько уязвленным тоном. — Господин Солаль, — добавил он, вновь набрав воздуха. — Зам генсека — так обычно говорят сокращенно, я тебе не раз объяснял. — (Помолчав.) — Я имел с ним беседу.
— Да?
Он посмотрел на нее с недоумением. Всего лишь «да?», когда речь идет о беседе с правой рукой самого сэра Джона! Да уж, никакого понятия о социальной значимости! Ну что делать, она всегда такая, витает в облаках. Теперь — все рассказать ей, но — внимание — говорить холодно, спокойно, как бы не придавая этому большого значения. Он откашлялся, чтобы охрипший голос не испортил впечатления от удивительной новости.
— У меня только что состоялась беседа с заместителем Генерального секретаря Лиги Наций — внезапно и неожиданно. — Его губы свело странной судорогой, он чуть не всхлипнул. — Мы поболтали, он и я. — Глубоких вдох, чтоб подавить рыдание. — Он даже сел в кресло — это доказывает, что у него и в мыслях не было побыстрее отделаться от меня. То есть я хочу сказать, что ему и правда хотелось со мной поговорить. Не просто дань вежливости, ты меня понимаешь. Он действительно невероятно умен. — От волнения перехватывало горло и не получались длинные фразы. — Вот как все было. В общем, спустился я вниз. Ну, купил свой «Амстердамер», и пришла мне в голову идея, уж не знаю почему, вернуться через коридор, который ведет мимо кабинета зама генсека, даже скорей это приемная, не знаю, что мне взбрело в голову дать такого крюка. Ну, короче, а он тут как раз выходил из кабинета, и, представляешь, в костюме для верховой езды, с ним такое бывает. Кстати сказать, ему страшно идет. Но, кроме того, я первый раз увидел у него монокль — причем черный, представь себе, как будто он хотел скрыть что-то. Похоже, какой-то несчастный случай сегодня, вроде падения с лошади, вот отчего рана на глазу. Это мне Канакис сообщил, я его встретил в лифте, он шел от мисс Уилсон, секретарши Солаля, он с ней в хороших отношениях, и она ему по секрету рассказала. Это все случилось всего несколько часов назад, он вернулся на лошади со слугой, такая у него привычка, он приезжает верхом, а слуга уводит лошадь, в общем как принято у настоящих джентльменов, ну и вот, она сразу увидела, что у него глаз в крови, скорее даже веко, он, наверное, упал на что-то острое, но не захотел обработать рану, только попросил мисс Уилсон послать немедленно курьера за черными моноклями в аптеку, они вроде бы везде есть. Вот ведь франт, а? — Он ласково, влюбленно усмехнулся. — Прежде всего подумал о монокле, вот что забавно. Вообще-то, я надеюсь, ранка несерьезная. Ты знаешь, на нем здесь все держится, он ас в своем деле. — Снова восхищенный смешок. — Ему так идет этот монокль, у него важный вид, знатный вельможа, понимаешь, о чем я. А Канакис не прост, а? Он обхаживает мисс Уилсон по большой программе. Понимаешь, если ты накоротке с секретаршей шишки, это тебе облегчает задачу — например, шишка быстрей тебя примет если что, и ты будешь знать все последние сплетни, и если тебе нужна какая-нибудь специальная секретная информация, и тэдэ. Короче, вернувшись к основной теме, он шел так быстро, что бабки, то есть, пардон, папки, которые он держал в руках, упали на пол. Ну, я их и поднял. Да я для кого угодно бы так сделал, это же обычная вежливость. Тогда он остановился и очень душевно меня поблагодарил. Спасибо, Дэм, сказал он мне. Но тут все дело в тоне. Как ты заметила, он помнил, как меня зовут, что уже достаточно неплохо. Должен тебе сказать, мне было приятно, что он знает, кто я такой, то есть я для него не пустое место. Это важно, понимаешь? И тут он указывает мне на кресло и сам садится в кресло напротив. Потому что около его кабинета есть маленькая комнатка — как говорится, для разбега, и там очень удобные кресла, конечно. И вот он со всей возможной любезностью — ты не можешь себе это представить! — спрашивает меня, в каком отделе я работаю, чем занимаюсь, нравится ли мне работа, в общем, живо мной интересуется. Видишь, я не зря опоздал. Мы беседовали целых десять минут. С точки зрения административной субординации, ты можешь себе представить! А он такой простой, знаешь, душевный, совершенно не ощущалась разница в положении, оба сидели, друг напротив друга. В общем, все было очаровательно. Я чувствовал себя совершенно естественно, понимаешь, когда с ним разговаривал. И вот представь себе, Веве как раз проходил мимо и видел, как мы там сидели и болтали, зам генсека и я, как добрые приятели. Картина маслом! Веве, наверное, был в ярости.
— А почему в ярости?
