— Не уходи, я без тебя страдаю, — нежно пропел он, сидя по-прежнему на сиденье из материала, имитирующего черное дерево, с расстегнутыми штанами, голым задом и молитвенно сложенными руками.
Бог мой, как он любил звонить ей из Дворца, без всякого повода, просто чтобы поздороваться, чтобы послушать ее голос, чтобы узнать, что с ней все в порядке. Веве сделает ему какую-нибудь гадость — он сразу звонит ей, чтобы приехала, и от одного сознания, что она вот-вот будет здесь, ему становится лучше. Сидя на табурете, широко расставив лапы, на него безмятежно взирал плюшевый медведь.
— Два мудака сидят друг напротив друга.
Злая, жестокая. К чему называть ее злой и жестокой? Это не поможет ей вернуться. Это не помешает ей… Слабак, жалкий тип, вот кто он такой, и ничего более. Правильно, он наказан за слабость. Не вставая, он потянул за цепочку, вздрогнул, когда холодные брызги коснулись голых ягодиц, вновь начал причесывать волосы, зачесал их на лоб, потом назад. Сильные личности и диктаторы не терзают свои волосы, не сидят часами на унитазе. А он — вот и все, что он умеет делать.
Бросив расческу, он достал обойму из пистолета. Шесть пуль. Первую видно целиком. Такая маленькая, и все же, да, дорогая? Вставив на место обойму, он снял предохранитель, взвел курок, остановился. Вот, первая пуля приготовлена. В кухне провод повешен просто прекрасно, так ровно, смотреть приятно. У него отлично получилось его повесить, в этом он преуспел, он так любил смотреть на него, когда приходил на кухню. Ему так нравился этот провод, а теперь придется с ним расстаться. Да, готово, первая пуля в стволе. Как спалось моей лапушке? Нет, скорей «как резвилось». Хватит, ему наплевать на эту женщину. В конце концов, она тоже ходит в туалет, и по-большому, и по-маленькому.
Вот решение — жизнь вне дома, посторонние люди. Надо выйти из дома, пойти в какую-нибудь ночную кафешку, поехать в Донон, это шикарное местечко. Надеть новый смокинг, тот, что надевал в «Ритц». Живо в ванну. Он улыбнулся, чтоб прибавилось оптимизма. Встал, натянул штаны, топнул ногой, дабы обрести жизненные силы.
— Да, в ванну. Ванна — это здоровье.
В ванне горе навалилось на него с новой силой. Он так одинок в этой воде, и зачем становиться чистым просто так, ни для кого. Раньше он мылся для нее. Он так одинок в этой воде, а эти двое, там в поезде, вместе, спят рядышком. А может, и не спят, может, они делают это прямо сейчас. Да, и при всем при этом у нее такое чистое, такое детское личико, когда она рассказывает истории про преданность зверюшек. А они предохраняются? Но особенно остро он почувствовал свое горе, когда, машинально намылив голову, погрузил ее под воду, чтобы промыть волосы, и по привычке, заткнув уши, несколько секунд продержал под водой. Боже, как одинок он был в этой воде, в этой тишине. Он гасил горе под водой, одинокий, окруженный водой, с открытыми глазами. На мгновение высунув голову, он набрал воздуха и погрузился опять в глубину, в глубину несчастья.
В смокинге и шелковых брюках со штрипками, спущенных до колен, с голым задом, он снова восседал на стульчаке из имитации черного дерева, склонившись над первой ее фотографией, которую он снял во время помолвки. Перед тем, как он нажал на кнопку фотоаппарата, она как раз сказала ему, что смотрит на него и думает при этом, что любит его. С перехваченным судорогой горлом, сухими страдальческими глазами и ледяными руками, дрожа полукружьем бородки, он не сводил глаз с прекрасного лица, с губ, говорящих о любви, твердящих о любви каждый раз, когда он глядит на это фото. Позвонить Канакису, упросить его, чтобы приехал? Нет, не годится, уже слишком поздно, неприлично. И потом, Канакису нет дела до его горя. После погребения все идут кушать на поминки.
— Еду в Донон, точно.
Но ведь потом он вернется и не увидит ее здесь? Кому он будет говорить «до свидания», уходя утром на работу, кому «спокойной ночи» перед сном? Вечером, когда они расходились по своим спальням, он кричал ей через стенку, чтобы подольше быть вместе с ней, даже на расстоянии, он снова кричал ей «спокойной ночи». Спи спокойно, дорогая, спокойной ночи, спокойной ночи, прекрасных снов, до завтра. Это были крики любви. Когда по радио передавали хорошую музыку, он тут же звал ее, он не мог слушать ничего хорошего без того, чтобы не поделиться с ней. Он снова встал. Путаясь в брюках от смокинга, болтающихся у щиколоток, он подошел к зеркалу умывальника, внимательно посмотрел на себя, улыбнулся. Вот как выглядит отчаянье — одинокая улыбка в зеркале.
— Что я должен делать? — спросил он у зеркала.
