Когда вновь воцарилась темнота с пролетарским запахом апельсиновых корок, началась вторая часть. Она вновь нежно взяла его за руку, шли новости. Задумчивые верблюды надменно прогуливались по улицам Каира, исчезали за санитарным постом на Фридрихштрассе, и тут же — столб огня, крушащий калифорнийский завод, который был потушен парижским дождем, а под ним бежали спортсмены, и победитель, задыхаясь, улыбался без передышки, не зная, куда девать руки, пил шампанское, вовремя поданное репортером, но вот уже лаял с трибуны Гитлер, и в Рио-де-Жанейро нищие смешливые негры на коленях поднимались по ступеням барочной церкви, на смену им приходила замедленная съемка футбольного матча, нападающие били по мячу в странном нереальном мире, лишенном силы тяжести, где все томительно легко, били бесконечно, с неспешной и изящной уверенностью, и мисс Арканзас сходила с ума от мысли, что ей осталось всего шесть секунд, чтобы понравиться жюри и мучительно желала выглядеть соблазнительно, но тут ее раздавили два столкнувшихся канадских локомотива, а султан Марокко, задрав подол платья, поднимался по трапу корабля, чтобы приветствовать маршала Лиотэ, и Муссолини стоял, бросая вызов всему миру, уперев руки в боки и выпятив подбородок, и машины заносило на повороте, и шли вперед ребята в рабочих халатах, черных от шоколада «Менье», и команда Оксфорда побеждала команду Кембриджа, и маршал Пилсудский склонялся, мотая длинными усами а-ля Шарль де Голль перед долговязой королевой Румынии, и нервный французский министр пришпиливал орден на бархатную подушечку, а затем злобно и визгливо выкрикивал свою речь, стоя под зонтиком, и ведь он тоже, тоже был министром, а теперь он — сосатель ментоловых конфеток.
И вот начался первый большой фильм. Они вновь держались за руки — как двое утопающих, цепляющихся друг за друга, подумал он, и наблюдали за демонстрацией плоти некой молодой старлетки со зверскими губами, жутко толстыми, как у готтентотов, похожими на пасть гигантской пиявки или какого-нибудь морского чудовища. Талант ее заключался в огромных грудях, эти десять килограммов постоянно выставляемого напоказ жира принесли ей мировую славу. Прошло несколько минут, он встал, и они вышли, а тем временем на экране маленькая свиноматка оголяла мощный зад — свой второй талант.
— Потанцуем в отеле, — сказал он, едва лишь они сели в такси.
Она прижалась к нему. Как в «Ритце», как в тот первый вечер, подумала она, вновь взяла его руку и поднесла к губам, а он все мучительно переживал проклятие их обреченности — быть вечно вместе, всегда только любить друг друга, и ничего больше. Уехать, видеть ее только раз в неделю, чтобы она ощущала радость встречи? Да, но что они оба будут делать оставшиеся шесть дней?
В большом зале отеля «Роял» они танцевали среди других пар. Когда оркестр смолк, они вернулись за столик, благородные и молчаливые, пока общественные животные оживленно вели какие-то разговоры, все друг друга знали, и никто открыто не показывал, что он чей — то любовник. С каждым новым танцем эти господа из нотариальных контор, фабриканты шелка или военные с изрядным изяществом, невзирая на грыжу или варикоз, увлекали за собой дам из прокуратуры или муниципалитета. Некоторые из них, порой даже бородатые, целомудренно соглашались и грациозно вставали. Другие отказывали подобающим образом, улыбались с достоинством, изображая благопристойную грусть, мило благодарили — этакие прелестные недотроги. Всех приглашали, кроме прекрасной Ариадны Коризанды Кассандры, урожденной д'Обль.
— У меня немного болит голова, — сказала она после шестого танца. — Может быть, поднимемся к себе?
Они встали и вышли. Но когда они стояли у лифта, она спросила его, не хотел бы он посмотреть журналы в холле. Она видела здесь номер «Вог», который ей было бы интересно полистать. Она не знает, что на самом деле боится возвращаться в комнату, боится сидеть там со мной взаперти. Он кивнул, и они уселись перед столом, где были разложены журналы. Вполголоса она сказала ему, что он все для нее, все. Это правда, подумал он, и она тоже все для меня, это нас и губит.
На другом конце коридора мощно расселись десять толстых буржуазных дам, неподступные в своих креслах, безвкусно разряженные, величественные, и яростно, жадно вязали, при этом попарно столь же активно беседуя. Руки и рты этих старых, блюдущих благопристойность вязальщиц двигались без устали, безжалостно, с осознанием полного права на все вокруг. Иногда толстухи бросали взгляд на наших любовников, которые, склонившись над журналами, делали вид, что читают, а на самом деле вслушивались в обрывки старушечьих дуэтов, доносящихся до них волнующей музыкой, могущественной литанией.
