Она лежала на кровати, рядом с ней лежал альбом с семейными фотографиями; она непрерывно скручивала и раскручивала ленту, как свойственно больным и бессильным, прикованным к постели, поигрывала с нею, наедине с шумом моря, наедине с этой лентой. Внезапно она бросила ее, открыла альбом — толстый том, оправленный в металл, оплетенный в кожу и бархат, и стала листать его. Вот прабабушка в кринолине, с жестким взглядом, сидит возле столика, покрытого скатертью с кистями, вооруженная полуоткрытой Библией, заложенной указательным пальцем. Вот маленький двоюродный дедушка стоит, опираясь локтем на колонну, увенчанную бюстом, с хитрым видом, на фоне пальмы беспечно скрестив ноги, игриво поставив одну на мысок. Вот она в шесть месяцев сидит в подушках, веселый всеми любимый упитанный ребенок. Папа получает диплом доктора гонорис кауза. Дядя Агриппа председательствует на собрании церковного совета Национальной Протестантской церкви. Вот она в тринадцать лет в носочках, с голыми щиколотками. Кузен Эймон, министр в Париже, с сотрудниками дипломатической миссии. Тетьлери пьет чай с английской аристократкой. Прием в саду у Тетьлери.
Она закрыла альбом, поправила серебряную оправу, положила в рот шоколадку, растопила ее во рту, наслаждаясь мягкой горечью. Весь высший свет Женевы приходил на эти приемы в сад. Она взъерошила волосы, накрутила прядь на палец, раскрутила. Уголки ее губ опустились в детской гримасе, ее диафрагма напряглась, она резко выдохнула воздух из легких. Вырвалось рыдание. За окнами билось бессмертное море.
О, Швейцарские горы, летние поездки в горы с Элианой. Они валялись под гудящей елью, держась за руки, как они счастливы были слушать далекие удары, которыми какой-то далекий крестьянин правил косу, удары молотком, чтобы наточить лезвие, равномерные удары, несущиеся сквозь прозрачный, как алмаз, воздух, такие звонкие под жарким летним солнцем, такие успокаивающие. О, ее горы, где летом просыпается все живое, насекомые вершат под солнцем свой маленький труд, кормят малышей, муравьи спешат по своим делам, вокруг сильные и простые люди косят траву, простые и добрые люди с длинными усами, косят без устали, такие работящие, честные швейцарские горцы, простые и надежные, христиане.
Она потушила свет, улеглась на бочок, почувствовала запах пыли и яркого солнца, вновь представила себе амбар Тетьлери, где во время каникул они вместе с сестрой тайно изображали великих актрис в старинных платьях, отрытых где-то в чемоданах, тощие подростки, слишком быстро выросшие, декламировали сцены из трагедий, с ломкими жестами, с накалом страстей, она была Федрой, хриплой от страсти, Элиана честным Ипполитом, и внезапно они начинали безумно хохотать, хохотать от избытка юношеских сил. Она зажгла свет, чтобы посмотреть, который час. Уже скоро полночь, а почему-то не спится. Она вновь взяла свою фотографию в тринадцать лет, посмотрела на нее внимательно. Как же хороша эта девочка с ее локонами и бантом.
В ванной, в короткой юбке для тенниса и маечке, облегающей ее пышную грудь, с голыми щиколотками, в носочках и теннисных тапочках, она подкрасила губы и глаза, пригладила волосы, выпустила по — английски две пряди, завязала большую голубую ленту в волосах, отошла от зеркала, чтобы получше рассмотреть себя. Эта накрашенная девочка выглядела очень волнующе. Она села, скрестила ноги, высунула язычок, облизала верхнюю губу, скрестила ноги повыше.
Нет, нет, прошептала она и резко встала, смыла косметику, зачесала назад локоны, сняла девчачью одежду и застыла в оцепенении. Да, надо пойти поговорить с ним, во всем ему признаться, облегчить душу. Нечестно так долго скрывать это от него. Вновь причесавшись, она накинула халат, надела белые сандалии, подушилась для храбрости и решила спросить совета у зеркала.
