Он разжал объятие, потом одумался, снова сжал ей колени. Он не осмеливался спрашивать дальше, во всех подробностях. Этот Дицш мог оказаться стройным и изящным. Нужно ограничиться головой. Жаль, не лысый. Ну хоть седой, и то слава богу.
— Да, — сказал он проникновенно, — я понимаю, что это довольно красивый контраст, черные усы и белые волосы. — (Она кашлянула.) — Что такое?
— Ничего, у меня немного болит горло.
— Красивый, правда, контраст?
— Он сначала мне не понравился. — (Ну, а продолжение?) — Эти усы казались крашеными. Но я быстро поняла, я ведь все могу сказать, правда?
— Дорогая, ты видишь, как я спокоен, это потому, что теперь ты ничего не скрываешь. Ну так, ты сказала, что быстро поняла.
— Что это человек умный, культурный, тонкий, немного беспомощный. — (Не во всем, подумал он.) — Мы долго болтали.
— Да, дорогая. И что дальше?
— Я пришла домой довольная. И потом, спустя несколько дней, мы с Алике пришли к нему на концерт. Играли «Пастораль».
Он сдвинул брови. Конечно, мы такие артисты, мы говорим просто «Пастораль», это создает интимную связь с Бетховеном. И с Дицшем. За «Пастораль» ответит.
— Продолжай, дорогая.
— Ну и вот, он заменял первого дирижера, я забыла его фамилию. — (Фамилию настоящего дирижера она забыла. Зато фамилию заместителя она помнит! За все заплатит.) — Мне понравилась его манера дирижировать.
Он представил Дицша, гениального картонного паяца, который дирижирует без палочки, а две кретинки млеют и полагают, что перед ними Бетховен собственной персоной. Моцартом и Бетховеном никто так не восхищался, как этими дирижерами, клопами талантов, клещами талантов, кровососами талантов, которые при этом еще очень серьезно к себе относятся, и считают себя важными персонами, и осмеливаются называться «маэстро», как если бы они были Бетховен и Моцарт, и зарабатывают побольше, чем Бетховен и Моцарт! Почему же она восхищалась этим клопом Дицшем? Потому, что он умел прочесть музыку, которую написал другой! Но при случае конечно же он был способен состряпать военный маршик, этот клоп Дицш!
— Я понимаю, что он был гораздо лучше, чем твой муж.
— Да, — признала она серьезно, как неоспоримый факт, и от ярости он прокусил губу до крови.
— Расскажи мне еще немного о нем, дорогая, и на этом мы закончим.
— Ну хорошо, он был первым дирижером оркестра филармонии Дрездена. Когда к власти пришли нацисты, он подал в отставку. Кстати, он был членом социал-демократической партии.
— Это очень мило. И что дальше?
— Дальше он приехал в Швейцарию и вынужден был согласиться на место второго дирижера в оркестре в Женеве, тогда как раньше руководил самым большим оркестром Германии. — (Да она без ума от своего Дицша! Что она делает здесь, в «Майской красавице», с человеком, который не может прочитать ни одной ноты?) — Ну вот, а теперь хватит, я прошу вас.
— И последнее, дорогая, потом все закончится. Вы когда-нибудь проводили вместе ночь?
Вопрос был мучительный, он влюбленно сжал ей руки, поцеловал их.
— Нет, пожалуйста. Все это умерло, мне не хочется об этом думать.
— Но это последний вопрос. Вы проводили ночь вместе?
— Очень редко, — сказала она ангельским голосом.
— Ну вот, видишь, ничего плохого не происходит, когда ты мне честно отвечаешь. А как же ты выкручивалась? — улыбнулся он удивленно и лукаво.
— Благодаря Алике, — ответила она, механически разглаживая на колене пеньюар. — Достаточно, прошу вас.
Ему пришлось несколько раз глубоко затянуться сигаретой, чтобы говорить спокойно. Потом он изобразил добродушную, заговорщическую улыбку.
— Ах, ну да, я понимаю, ты говорила, что пойдешь к ней, а сама шла к нему, и звонила своему мужу, что уже слишком поздно и ты останешься у нее. Все так, маленькая шалунья?
— Да, — прошептала она, опустив голову, и наступила тишина.
— Скажи, дорогая, а другие мужчины у тебя были?
— Боже мой, за кого ты меня принимаешь?
— Да за шлюху, — произнес он мелодичным голосом. — За хитрую шлюшку.
— Это неправда! — воскликнула она, выпрямившись, дрожа всем телом. — Я запрещаю тебе так говорить!
— Как, ты действительно считаешь себя честной женщиной?
— Конечно! И ты это знаешь! Я чувствовала себя такой потерянной из-за своего ужасного брака! — (Укус паучихи, подумал он.) — Я честная женщина!
— Прости меня, но… — Он изобразил вежливую паузу. — Но ты возвращалась к мужу слегка… — Он сделал вид, что подыскивает вежливое определение. — Слегка еще влажной после господина Дицша, и, в общем-то, я думаю, что это не вполне честно.
— Да, я была неправа, что не призналась ему, но я боялась сделать ему больно. Это единственное, в чем я виновата. Больше мне не за что краснеть. Мой муж был жалким созданием. Я встретила человека с душой, да, с душой.
— И сколько сантиметров была его душа?
Она ошалело посмотрела на него, наконец поняла.
— Ты возмутителен!
Он хлопнул в ладоши и возвел глаза к небу, призывая его в свидетели. Вот это да! Она занимается такими вещами три или даже четыре раза под покровом ночи с дирижером, бурно сладострастничает, а он, получается, возмутителен! Есть отчего стыдливо прикрыть лицо.
