Стоило ему выйти в холодную мартовскую ночь, как в голове всплыл образ жены. После зимнего сезона, заполненного непрерывными обедами, ужинами и вечеринками, на которых молодую пару радушно встречали не только лучшие семьи города, но и самые могущественные политики и дельцы Нью-Йорка, жизнь свернула в более спокойное русло, по крайней мере, на социальном фронте. Но если их график событий почти опустел, то объем работы у Алекса возрос в разы. Первые слушания по делу Чайлдресс прошли, в основном посвященные процессуальным вопросам, хотя Аарон Берр недвусмысленно дал понять, что штат не собирается проявлять снисхождение. С учетом плачевного состояния финансов Кэролайн Алекс не раз думал, что лучшим выходом была бы попытка прийти к соглашению. Доводя дело до суда, он мог создать юридический прецедент, который обеспечил бы победу во всех прочих делах клиентов-лоялистов – которых было уже шестнадцать, и число росло – одним махом. Но судебное разбирательство могло длиться месяцы, даже годы, принимая во внимание загруженность судов у губернатора Клинтона. Более того, Берр, зная об отчаянном положении истицы, уже стал задерживать подачу документов в попытке полностью обескровить ее. Он, очевидно, выбрал тактику проволочек, но от ее очевидности она не стала менее эффективной. В этих вопросах закон был довольно гибок. Ему неважно, была ли стратегия продуманной или недобросовестной. Важен был лишь результат.
Алекс покачал головой. Вот опять он пытался сосредоточиться на мыслях о жене, но работа снова поглотила его. Шли недели, и Кэролайн требовала к себе все больше и больше внимания. В начале она говорила только о почившем муже и своем тяжелом финансовом положении, но по прошествии времени начала говорить о своем одиночестве и о будущем, как ее собственном, так и ее детей. Хоть она никогда не говорила и не делала ничего неподобающего, но не упускала возможности коснуться плеча, руки или колена Алекса или признаться в полнейшей своей зависимости от него в вопросах не только сохранения семейного состояния, но и ее будущего счастья.
Алекс не был уверен, что понимает, чего она от него хочет. Точнее, он был почти уверен, что точно знает, чего эта женщина от него хочет, ведь она ясно дала ему это понять во время той памятной встречи. Чем быстрее дело будет рассмотрено, тем лучше. Он был женатым человеком, любящим и ужасно скучающим по своей прекрасной супруге, и ясно дал понять своей клиентке, что, несмотря на все его сочувствие ее бедственному положению, его сердце принадлежит супруге, а то, на что она намекает, невозможно.
Но довольно о работе. Алекс спешил домой к упомянутой любимой жене, и хотя он почти наверняка упустил (снова) шанс поужинать с ней в положенное время, можно было надеяться, что им удастся приятно провести час или два в компании друг друга до того, как отправляться в постель. А затем будут тихие выходные только для них двоих. Он спрячет подальше ключи от своей конторы и посвятит все внимание Элизе.
Но еще не успев войти в дом, он понял, что его планам не суждено осуществиться. Шагая по Уолл-стрит, он увидел, что окна в парадной гостиной брызжут светом, словно внутри зажгли разом дюжину ламп. Свет был очень ярким, и Алекс на мгновение испугался, что в доме пожар, но отблески его лежали спокойно, а не плясали в бешеном танце, и единственный дым, который он учуял, шел из труб соседних домов. Нижние ставни, однако, были опущены, и он не смог разглядеть, почему в комнате горит столько ламп.
Стоило ему распахнуть дверь, как слуха коснулся гул голосов.
– Нет-нет, ближе друг к другу. Миссис Гамильтон, прошу вас, постарайтесь не делать такое лицо, словно вашему зятю не повезло столкнуться со скунсом. Так лучше!
Зять? Неужели Стефан с Пегги вернулись в город? Забавно, что они не удосужились предупредить о своем приезде.
Алекс высунул голову из-за угла. На софе устроились Элиза и Анжелика, а между ними разместился Джон Черч. Сестры были одеты в элегантные, хоть и несколько свободно застегнутые платья без корсетов и шнуровки и беспорядочно увешаны кричащими драгоценностями, а парики на них сидели так, словно упали на головы с ветки дерева. На Джоне был камзол, который, помимо чудовищного золотого цвета, отличался еще и тем, что был ему невероятно велик. Было похоже на то, что они одевались в темноте или после того, как изрядно выпили.
Что ж, дело, судя по всему, было явно не в темноте.
– Алекс! – весело воскликнула Элиза. – Посмотрите, кто пришел!
Она неуверенно поднялась с дивана, уронив свой парик на колени Джону.
– Алекс! – пропел еще один голос. – Как раз вовремя!
Алекс обернулся, и внезапно все встало на свои места. У мольберта стоял Ральф Эрл. Камзола на нем не было, на рубашке проступили пятна пота, а его лицо горело алкогольным румянцем. В одной руке у него была кисть. Другой он подхватил яркую кипу золотой ткани и направился с ней к Алексу.
– Так, так, накиньте это! Вы должны присоединиться к портрету!
– Мистер Эрл, я…
