Он стоял, завороженный монологом, однако пауза тоскливо затягивалась, и тогда он кинул наугад реплику:
– Холодно чего-то.
Попадание было точным.
– Да, пойдем домой, – нетерпеливо согласилась она. – Зажжем свечки, вырубим свет, как на полнолуние, помнишь? Расскажешь про себя, а то мы все не о том, идиоты. Жалко только Вивальди нельзя поставить, я диски в труху раздолбала… Ну что, пойдем? Ты так любишь мои мышцы, Игоречек мой, подоночек мой родной, прямо так заводишься… – Она неожиданно зажмурилась, сжала кулаки. – Я ведь на кладбище была. Даже лопату брала с собой, дура, помочь тебе хотела. А ты сам, сам!.. – и сразу расслабилась, став прежней. Только голос резко изменился: омертвел. – Игорек, чего ты ждешь? Иди ко мне, попроси прощения. Ну? Поцелуй меня, скажи, что я уродина, что я жуткая баба, что ты жить без меня не можешь..
Студент непроизвольно шагнул назад. Еще шагнул. Еще – и угодил на открытый свет. Девушка качнулась следом. Ее ртутное лицо на миг остановилось.
– Слушай, парень, – глухо выговорила она. – Ты кто?
– Я? – шепнул студент.
– А где Игорь?
Он побежал. Сорвался с места, как заяц, не чувствуя ног, не видя земли. Строго по плану. Впрочем, кроме как обратно, больше было и некуда срываться. «Иго-о-орь!» – раздался сзади звериный рев, и немедленно – жуткое буханье. Через две секунды гениальный план рухнул. Студент переоценил свое умение давать деру, согласившись в троллейбусе на заманчивое предложение грубоватой красотки. Не понял тогда, насколько все серьезно. Не понял, насколько все безумно. Когда сошедший с ума механизм готов был хапнуть сверхсильным манипулятором очередную жертву, та вдруг вильнула вбок, продралась сквозь живую изгородь и в мгновение ока вскарабкалась на дерево. Стандартное действие перепуганной обезьяны. Механизм продрался следом, сделав в кустах просеку, и завыл:
– Обманул, сволочь!
Жертва судорожно цеплялась за ветки. Отвечать была не в состоянии: разум остался внизу, здесь же царствовал вселенский ужас. А школьница не стала позорить себя гимнастическими упражнениями слабосильных приматов. Поступила проще: покрепче уперлась ногами в землю и навалилась на проклятое растение, вставшее на пути ее чувства. Что-то яростно шептала себе в нос. Возможно, признание в любви. От этого признания нелепая школьная форма на ней вспучилась и с сухим треском взорвалась. Легко и красиво. Ствол дерева был не очень толстым – в один обхват – покорно заскрипел, завибрировал, пытаясь униженно поклониться. Листья мелко затрепетали, вместе с ними, где-то там, в темной кроне, мелко затрепетала и жертва. Оттуда, разодрав тишину дремлющей улицы, исторгся безобразный визг: перепуганной обезьяне хотелось жить. Предательский скрип набирал громкость, рос ввысь… Очевидно, Милита выскочила на тротуар исключительно вовремя.
– Дашка! – закричала Милита. – Вылазь сюда!
Ураган, ломающий зеленые насаждения, стих.
– Ты? – удивилась женщина-монстр, обернувшись. – Ты откуда?
– Отстань от человека, он здесь ни при чем!
– Да, я уже поняла, – согласилась она и вдруг всхлипнула. Спрятала лицо в ладонях. Убийственно прелестный стан ее сник – словно воздух выпустили. А соратница по клубу продолжала кричать, не в силах удержать в себе что-то неистовое, сатанинское:
– Это я, запомни! Я показала ему, что такое любовь!
С неподобающей чудовищу слабостью было покончено мгновенно:
– Кому показала? – вскинулось полуpаздетое существо, вновь поймав взглядом белеющую на тротуаре фигуру.
– Кому! Будто сама не знаешь – кому! Никогда тебе его не прощу, падла!
– Значит, ты заморочила Игорю голову? – констатировала женщина-монстр и ткнула почему-то пальцем вверх, на дерево, сориентировавшись точно по визгу. Визг тем временем угасал, вконец обессилев. К измученному животному, прячущемуся в черной листве, возвращался разум.
– Я заморочила голову? – возмутилась Милита. – Да ему не надо было ничего морочить, он же тебя элементарно боялся! Он просто-напросто кончать в тебя боялся! Ты ведь давно чокнутая, Дашечка, у тебя ведь кайф, только когда крушишь что-нибудь. Игоряша мне мно-ого успел про тебя порассказывать, про твои милые странности. А в меня Игоряша – нет, кончать не боялся…
Она засмеялась, запрыгала на месте, пронзенная жгучей ненавистью.
– …Помнишь, какой у него был язычок, Дашечка? Ты, небось, обожала его язычок. А помнишь, как у него очки падали, а он их не снимал, потому что хотел все-все видеть? Зря ты его угробила, сука неблагодарная, какой же дурак согласится теперь тебя…
