– Наверное, бог наказывает меня. Когда врач после оспы сказал мне, что я не могу иметь детей, я понимала, что не должна думать о браке с Людовиком, но я не смогла расстаться со своей мечтой. – Филипп увидел в ее глазах безнадежную тоску бесплодной пустыни. – И вот теперь бог наказывает меня за мое честолюбие. Самая жестокая кара на свете – жить, лишенной того положения, для которого я рождена.
Филипп попытался утешить ее:
– Франция все еще нуждается в вашей отваге. Вы не должны опускать руки, ваше высочество.
Ее ответный взгляд был полон достоинства и боли. Потом она мимо него посмотрела на неподвижную белую фигуру на кровати.
– А вы знаете про… – Она вдруг замолчала, словно утаивая что-то.
– Про что, ваше высочество?
– Неважно. Все в божьих руках. – Она коснулась щеки Анны-Марии. – Сколь многих мы уже потеряли; я молюсь, чтобы вы не потеряли ее. Ваша жена удивительная женщина и исключительно храбрая. Она завоевала мое уважение задолго до того, как спасла мне жизнь. Берегите ее.
Он кивнул.
Тоскливая улыбка сделала принцессу какой-то юной и трогательно-беззащитной. Прошло несколько минут, прежде чем она вновь заговорила. Ее голос был спокоен.
– Мне надо идти. Внизу ждут меня. Ваших слуг я пришлю.
Филипп встал и проводил ее до лестницы. На прощание он низко поклонился.
– Да не оставит вас бог, ваше высочество.
Лишь немое отчаяние в ее глазах выдавало то, что она потеряла все, на что рассчитывала. Чувство глубокого сопереживания перехватило горло Филиппа. Прежде чем дверь закрылась, он бросил последний взгляд на принцессу, печальную и очень одинокую.
Она закрыла лицо руками, плечи поникли, дыхание было таким тяжелым, словно весь мир обрушился на нее. Но она не уронила ни слезинки.
Филипп еле держался на ногах. Безмерная усталость сковывала тело, затуманивала мозг. Он опустился в кресло возле кровати Анны-Марии, потянулся и помассировал виски. Он не мог позволить себе ни капли отдыха. Надо было решать, что делать дальше.
Одно было очевидно: предостережение принцессы очень серьезно. Никто из тех, кто был с ней в Бастилии, не избежит жестокой мести со стороны Мазарини. Высокое положение Великой Мадемуазель сможет защитить ее от пыток и тюрьмы, но у Анны-Марии такой защиты нет. Мазарини, конечно, жаждет крови и не упустит шанса расправиться с мятежниками.
Просить маршала о помощи бесполезно. Разве он не снял Филиппа с командования и не отправил на передовую линию фронта, в первые ряды кавалерийской атаки? Ничего не оставалось, как только бежать, и возможно скорее. Однако, будучи столько лет солдатом, Филипп не привык отлучаться, не испросив разрешения командира. Но, с другой стороны, обратиться за разрешением – значит, наверняка раскрыть свои планы Мазарини. Единственная для Анны-Марии надежда на спасение – это бесследно исчезнуть.
Исчезнуть? А почему бы не назвать это более точно, как назвал бы Жютте, – «дезертировать»?
Голова у Филиппа заболела с новой силой. Не желая признать, что он уже сделал выбор, перешагнув порог штаба Конде, он мучился, продумывая дальнейшие действия.
Чем больше он пытался сосредоточиться, тем громче звучали в его нещадно гудящей голове противоречивые голоса. Стоило ли рисковать всем – карьерой, репутацией, имуществом, всей судьбой – ради попытки спасти женщину, столь близкую к смерти? Она так слаба. Любое передвижение легко может погубить ее. И что тогда с ним будет?
Он посмотрел на постель: Сюзанна и Мари озабоченно хлопотали возле своей госпожи. Анна-Мария лежала настолько неподвижно, что ее классический профиль казался вырезанным из мрамора, ниточка, связывающая ее с жизнью, казалась такой же тонкой, как едва заметный трепет ее дыхания. Почему он должен делать выбор между ней и всем, чего добился в жизни?
И все же он не может отдать ее на растерзание Мазарини. Филипп своими глазами видел, чем кончаются допросы у кардинала. Мазарини совершенно лишен совести и милосердия. Странно, что только теперь Филипп понял, какому злому и порочному человеку он служил последние два года.
Он вспомнил ужасную разруху парижских улиц, мертвого младенца в руках матери, и его охватила волна стыда. Если ему удастся бежать сейчас из Парижа, он избавится от разгула насилия, хаоса и разложения, затопившего всю Францию, втянувшего и его в зловещий вихрь. В любом случае, даже если он и останется на службе, его карьера кончена.
Один за другим внутренние скрипучие голоса противоречивых раздумий стихли. В наступившей тишине он спросил себя, есть ли в его жизни что-нибудь настолько ценное, ради чего стоит рисковать жизнью Анны-Марии?
Нет.
Убежденность ответа удивила его. Как будто где-то в потаенном уголке сердца Филипп просто закрыл одну дверцу и открыл другую. Странно, как легко он принял решение, которое навсегда изменит его жизнь. Странно также, что принятое решение оставило у него чувство душевного движения вперед. Теперь он не позволит себе жить в зависимости от обстоятельств или от чьих-то замыслов. С сегодняшнего дня он станет хозяином своей судьбы.
Он жестом подозвал Жака и тихо заговорил:
