В общем, интересного в записке было немного. Охота только человека гадкими мазями тереть и гонять через весь город заради философских балаболок.
Потратил гривенник на новый конверт, да и поспешил к Николе-чудотворцу.
Смерть нынче была не в белом платке, а в бордовом, и от этого лицо у неё будто переливалось сполохами пожара. Проходя в церковь, опалила таким взглядом, что Сенька заёрзал на коленках. Вспомнилось (прости, Господи – не к месту и не ко времени), как она его целовала, как обнимала.
И когда обратно выходила, глаза у неё были всё те же, шальные. Наклонилась милостыню сунуть и письмецо забрать – шепнула:
– Здравствуй, любовничек. Ответ завтра.
Шёл обратно на Спасскую – пошатывало. Любовничек!
Только завтра ответа от Смерти не было. Она вовсе не пришла. Скорик чуть не дотемна коленки протирал, на два рубля подаяний наклянчил, и всё впустую. Будочник, и тот, в десятый или, может, в пятнадцатый раз обходя участок, сказал: “Что-то ты нынче жаден, убогий. Клянчить клянчи, да меру знай”.
Только тогда и ушёл.
В четвёртый день, выпавший на воскресенье, Эраст Петрович погнал его снова. Что ответа на прошлое письмо не было, инженера не удивило, но, похоже, опечалило.
Отправляя Скорика на Подкопай, инженер сказал:
– Если и сегодня не явится, придётся отказаться от переписки, придумать что-нибудь другое. Но она пришла.
Правда, на Скорика даже не глянула. Одаряя, смотрела в сторону, и глаза были сердитые. Сенька увидел на шее у неё серебряную чешуйку на цепочке – точно такую, какие в кладе были. Раньше у Смерти такого украшения не было.
В руке у Сеньки на сей раз осталась не бумажка, а свёрнутый шёлковый платочек.
